Я ходил по комнате и горланил эти слова. И лицо я поднял к потолку. Чтобы у меня слёзы из глаз не выкатились. Потому что какой же это разговор со слезами…
Я, как в тумане, пошёл на мамин голос.
Мама была в ванной. Там уже было налито воды Гаврюше по коленки. Гаврюша смирно стоял, а мама его намыливала.
— Помоги лучше, крикун, — сердито сказала мама.
И когда мы его отмыли, накормили и устроили на половичок под батарею, мама сказала:
— Посмотрим, что скажет папа, когда вернётся с работы.
Пришёл папа. Первым делом он спросил:
— И давно этот мохнорылый гость охраняет батарею?
— Да не так давно, — говорю.
— Пора и честь знать.
— Как это?
— А так. Бери за поводок и веди туда, откуда привёл.
— Да куда ж я его, папа, поведу? Он, может, это… уже у себя, дома…
— Это что за новая история? — Папа сел на диван. — Что значит — дома?..
И я стал рассказывать. Папа слушал, слушал.
— Какой император? — говорит. — Какой Наполеон? Ты что мелешь?
— Это не я, это Костя Пушинкин так Гаврюшу продавал… Папа махнул рукой:
— У меня уже голова кругом идёт от твоей болтовни. Он поднялся с дивана. Подошёл к Гаврюше, присел.
— Ну что, псина размороженная? Наплёл этот Пушинкин, а Вовка и уши развесил, верно?
Гаврюша ткнулся мордой папе в руку.
Папа слегка дунул ему в нос и тихо присвистнул.
— Э-э… Вовка. Иди-ка сюда. А ведь пёс-то слепой.
— Как?! Почему?..
— Взгляни.
И я увидел Гаврюшины глаза.
Зрачки в них были серые, как две десятикопеечные монеты, которые Вадик заплатил Пушинкину.
— Да ты, брат, совсем стар, — папа потрепал Гаврюшу за ушами. — Да-а… худо на старости лет оказаться бродягой.
Гаврюша будто понял. Он лизнул папину руку своим сухим шершавым языком. Папа дал мне рубль.
— Вот, — сказал он, — отнеси кредитору Пушинкину. И чтобы никаких долгов за Гаврюшкой и за тобой не было.
Прибегаю к Косте, а он:
— Я тебе покажу кредитора!.. Я вот Кроша на тебя спущу! — И вытолкал меня за дверь вместе с рублём.
А Гаврюша стал у нас жить.
Придёшь с улицы, он тапочки тащит. А станешь одеваться, он ботинки несёт. Или резиновые сапоги, смотря по погоде. И никогда не перепутает. Мне — мои, папе — папины, маме — мамины.
Он и в школу меня по утрам будит. Упрётся лапами в диван и лижет мой нос, лижет. Пока не проснусь весь умытый. Просто замечательно. Никакого будильника не надо. Так что я встаю тихо. Без всякого звона, треска и плеска. И портфель искать не надо. Я только к дверям, а Гаврюшка уже рядом. За ручку держит в зубах портфель. Мол, на, не забудь, знаю я тебя, растяпу…
Это ещё что! Он ведь и маме помогает. Ещё как! Мама шьёт в комнате на машинке, а в кухне на плите у нее что-то варится и жарится. Гаврюшка подойдёт и давай, мягко так, кусать маму за пятку. Это значит, что на плите начало перевариваться или пережариваться.
А если мама на кухне не слышит, как зазвонил телефон, Гаврюшка опять её за пятки. Мама теперь говорит, что она без Гаврюшки как без рук. А папа говорит, что Гаврюшка оттого такой, что ему совестно даром есть хлеб и он старается его заработать.
Только на улицу Гаврюшка ходит без всякого удовольствия. Выйдем, а он сразу домой торопится. Не любит он почему- то улицу. Папа говорит: «Видно, так набедовался, что теперь боится потерять последнюю крышу над головой…»
И голоса у Гаврюшки нет. Совсем не лает. Будто таким и родился. Но Вадька говорит, что голос у него выстудился. От холодов. Конечно, от этого.
Когда солнышко стало пригревать, мы начали открывать балконную дверь. Для Гаврюшки. Он выходит на балкон, ложится, кладёт голову на лапы и думает. Долго-долго. Наверно, вспоминает своего хозяина. Даже если он оказался не хозяин, а так… барахловый человек. Уж такие они — собаки…
Лыжный денёк
В кухне было жарко.
Горели обе горелки.
Папа проводил лыжу над горелкой, а потом смазывал её густой чёрной смолой. А я растирал смолу пробковой калабашкой. От этого по всей квартире расходился удивительный запах. Даже приятнее, чем у цветов. Я всё не мог надышаться этим запахом.
Работа у нас кипела, и мы с папой насвистывали песни. А мама всё просила нас перестать. Она всё говорила, что из-за свиста в нашей семье никогда не будет денег. А папа говорил, что всё это предрассудки и сказки для годовалых детей. Что хороший свист очень даже помогает свистунам жить. И что денег у нас так и так только от получки до получки. Но мама не соглашалась, и нам приходилось свистеть потише.