И несмотря на суматоху, на страх остаться до следующего автобуса, который ходил в Зелёные Бугры два раза в день, влезли все, И теперь, когда почти все сидели, люди, посмеиваясь, вспоминали толкучку у дверей.
Большие тёмные глаза тёти Ганны светились довольной улыбкой: чемодан громоздился у неё на коленях, племянник — вот он, рядом.
— Ну, як мамка? Як батька?.. — спрашивала она, всё ещё возбуждённо посматривая по сторонам.
Автобус, наполненный вещами, людьми и их громкими разговорами, позвякивая на ухабах своим старым железным нутром, не спеша катил но пыльной дороге.
Ехали долго. По обеим сторонам, за обочинами, однообразно тянулся запылённый низкорослый ольшаник.
— Дивуйся, Толик, ось и наши Бугри! — услышал было задремавший мальчик.
Никаких бугров он не заметил. Вдалеке от дороги, по обеим её сторонам виднелись глубокие голубовато-зелёные ущелья. Там, на дне, медленно, как тяжёлые неповоротливые жуки, шевелились экскаваторы. Они рылись в этой странной голубовато-зелёной земле. Под их наполненные ковши подъезжали порожние МАЗы и «Татры».
— Какие же это бугры? — удивился Толька. — Это же ямы зелёные!
— Бугри, Бугри! Зелэна — це глина. Из цей глины кирпич делают. Выходь, Толик! Приихалы.
2
Из кухни доносилось громыхание посуды и голос тёти Ганны. Она поругивала не то кастрюлю, не то сковородку: «Я ж тэбэ!..»
Не зная, чем заняться, Толька слонялся из одной комнаты в другую. Подходил к низким окнам, заставленным геранью, смотрел в сад. Под окнами густо росла сирень, солнце ярко пятнало отдельные тугие листья.
Мальчик шёл вдоль стен, на которых висели фотографии в рамках. Увидел снимок своего отца, и почему-то это его удивило. Он долго вглядывался в знакомое лицо. А вот — дядя Илья и тётя Ганна. Они тогда приезжали к ним в Ленинград. А вот Тимофей — младший сын дяди Ильи и тёти Ганны. Сейчас он служит в армии. Такая же фотография есть у Тольки дома, лежит в альбоме. Тимофей смотрит на Толю, насупив густые, как у тёти Ганны, брови, и кажется сердитым. По чёрным погонам Тимофея мчатся маленькие светлые танки. А вот он сам — Толька. Совершенно голый, на белой простыне. Сколько же ему тогда было? Месяца три-четыре? Толька сконфуженно взглянул на себя во младенчестве ещё раз и поспешил дальше. Вот опять он. Снимок был сделан в прошлом году, когда он перешёл в пятый класс. Мальчика вдруг поразило, что так далеко от дома он видит своего отца, мать, самого себя. А вернее, взволновало другое: всех их здесь помнят. И он с большим интересом стал вглядываться в лица незнакомых, потому что и они, наверно, знают о нём.
На одной стене под фотографиями, на серебряной цепочке висели большие карманные часы с пожелтевшим циферблатом. Минутной стрелки не было. Мальчик прижался ухом к стеклу — часы стояли.
В эту минуту на крыльце раздались шаги. Глухо стукнула дверь.
Вбежала тётя Ганна. Лицо её выражало притворный испуг, глаза искрились озорством.
— Ховайся, Толик, ховайся! Батька йдэ, — замахала она руками.
— А куда? — спросил мальчик, но тётя Ганна уже убежала на кухню, и он так и остался стоять на месте.
— Ганю, припёр голодный волк. — Кряхтя, дядя Илья стягивал в сенях сапоги, и они с грохотом падали на пол. — Борщом пахнет, значит, гости дома.
Дядя Илья вошёл, тяжело ступая в мягких шерстяных носках.
— Здорово, Анатолий Алексеевич! Вот ты у нас теперь какой! Скоро моего Тимоху колотить будешь. — Илья Васильевич обнял племянника. — Как же это твой батька не сдрейфил тебя прислать?
— А я сам просился.
— Сам? Слышь, Ганю, Анатолий-то сам к нам просился! Ну отдыхай. У нас здесь привольно. Речка есть. Видал речку?
— Нет ещё.
— Ну увидишь. Сразу могу тебе про неё лекцию прочесть. Хочешь?
От слова «лекция» на Тольку потянуло скучищей, поэтому он не очень-то охотно кивнул головой.
Илья Васильевич сел на диван, раскинул руки по спинке.
— Садись рядом. Люблю читать лекции незнающим — верят. — Илья Васильевич хитро подмигнул мальчику и продолжал: — Говорят, будто ещё в мохнатую старину один купец зарыл на берегу золотые деньги. Говорят, много. Решил он как-то проведать свой клад. Пришёл, смотрит: деньги на месте, только похоже не золотые, а медные. Во пироги! Стал он монеты на зуб пробовать. Все зубы обломал — ни одной деньжонки золотой не обнаружил. Взвыл купец. То ли от досады, то ли от того, что без зубов остался. Ну а люди стали говорить, что это его бог наказал. Теперь гадай: то ли бог, то ли хитрец о двух ног? Так и осталась наша речка Медянкой. А клад-то, знаешь, нашли.