– Когда Зяма, мой школьный товарищ, купил свою первую машину, – начал Емеля очередную байку, – он почему-то втемяшил себе в голову, что её обязательно надо освятить. Мол, кто знает, что в ней возили и делали. Мы, посовещавшись компанией, предложили купить ему накладной иконостас на панель, Зяма не отказывался, считая это само собой разумеющимся, но настаивал, что сперва нужен обряд. Ну хорошо. Нашли мы один приход в церкви на отшибе, где за умеренную сумму денег такая услуга оказывалась…
– Серьёзно есть такое?! – глаза слушательницы широко распахнулись и она подалась ближе к рассказчику. – Я думала, вы выдумываете…
– Если бы. Так вот, нашли мы батюшку, договорились на ближайшую субботу. Приехали целым кортежем – много желающих нашлось посмотреть на чудо благословения железного коня, – Емеля усмехнулся, вспоминая, как бритые братки в чёрных кожанках, забив всё пустое пространство перед церквушкой наглухо тонированными джипами, с нечитаемыми рожами сгрудились около батюшки, который едва там не преставился от такого наплыва уверовавших. Бабки-богомолки разбежались кто куда, еле нашли ту, которая им свечки смогла продать. Но об этом, конечно же, Елене он рассказывать не стал. – Так вот, загнали машину на специальную площадку, распахнули все двери и даже капот, как было велено, и батюшка начал своё таинство. Как сейчас помню, ходит он вокруг тачки и распевно так: “Освещается сея колесница…”
Емеля выпрямился, усаживаясь ровнее, и, понизив голос, попытался пропеть, копируя церковную манеру. Елена буффонаду оценила и от души рассмеялась, подначивая продолжать.
– Но самое главное не это. Стою я, значит, и со скучающим видом ожидаю окончания мероприятия – после Зяма обещал нам поляну накрыть, что было более интересным. Вдруг около меня какое-то чудо материализовалось: голова кудрявая, очочки в тонкой оправе и весь фотоаппаратами увешан. На цыпочки привстал и даже рот открыл от удивления. Понятно, что не из наших. Спрашиваю: “Ты кто такой?” А он мне: “Я плохо говорю русский”. Короче, парниша оказался залётным интуристом. Я так и не смог тогда от него добиться, каким ветром занесло его в наши еб… кхм… глубинку. После вопроса иностранец почему-то воспылал ко мне безграничным доверием, записал в персональные экскурсоводы и, коверкая слова, попросил объяснить, что тут вообще происходит. Я не придумал ничего умнее, чем сказать: “Крестины у машины”. Видела бы ты его глаза…
Емеля запнулся, понимая, что неконтролируемо перешёл на “ты”, но Елене на панибратство, видимо, уже было плевать. Она чуть ли не подпрыгивала в кресле, требуя продолжения.
– Снял он это всё дело на камеру. Вроде взрослый мужик, постарше меня был тогда, а радовался всему как дитё малое. Познакомились, его Клаусом звали, немец. Ну мы с ребятами и решили ему устроить экстремальный туризм с полным погружением. Зяма на радостях от “крестин” предложил его на пьянку с нами забрать, – Емеля, не прерывая рассказа, забрал из рук соседки опустевшую бутылку и открыл для неё новую. – И самогон Клауса пить научили, и в баню он с нами ходил, и яйца в сарае собирал, и корову доил. Через четыре дня очухался, вспомнил, что вообще-то он на завод приехал, опытом обмениваться, их делегацию по области повезли с красотами местными знакомить, и, видимо, он отстал. Короче, погрузили мы его в ту самую крещёную машину, в город отвезли, под ментовкой оставили, а сами свалили, чтобы нас не замели за похищение иностранного гражданина.
Елена расхохоталась в голос, а он, договорив, лишь сдержанно улыбнулся. Слишком мало у Емели осталось от той поры смешных моментов, которые хотелось бы сейчас вспоминать. Вот и теперь, вместе с забавным случаем из закромов памяти полезла неприятная правда жизни суровых девяностых. Зяма погиб через месяц – конкуренты расстреляли его в той самой освящённой машине вместе с ещё двумя бойцами, пацанами, которым едва исполнилось двадцать…
Емеля в очередной раз осознал, какая пропасть между ним и этой милой девушкой. Очаровательное, нежное создание, которое нужно холить и лелеять; утончённая и возвышенная даже сейчас, когда пьёт пиво прямо из горла бутылки. Елена, видимо, настолько впечатлилась рассказом, что сидела в лёгкой задумчивости, а по её лицу до сих пор блуждала улыбка. Её-то и Еленой язык не поворачивался называть, просилось что-то задиристое, но милое. В свете заходящего солнца рыжие волосы стали отливать золотом, наделяя хозяйку осязаемым нимбом. Емеля засмотрелся, не отдавая отчёта, протянул руку и поправил выбившуюся прядь, отводя ту за ухо. Зря он это сделал. Мимолётного касания к бархатной коже щеки стало достаточно, чтобы захотеть большего: сжать тонкую шею, запустить всю пятерню в волосы на затылке, растрепать тугой узел, чтобы наконец узнать, какой на самом деле они длины. Почувствовав прикосновение, Елена повернулась к нему – в зелёных глазах читался немой вопрос и… любопытство. Емеля не сдержался. На её губах осталась соль от орешков – пикантное сочетание, как от карамельки. Податливость губ подкупала, распаляло желание смаковать. Страстность и напор сейчас были неуместны. Емеля аккуратно прихватывал её губы своими, будто дразнил, пытаясь растормошить, отстранился чуть-чуть, чтобы удобнее было заглянуть в глаза, которые сейчас казались малахитовыми. “Ёлка. Ну Ёлка же”, – тут же пришло ему на ум.