В “Заречный” он пока не ездил, не потому, что боялся, а потому, что до сих пор не выстроил тактику своего поведения. Лебезить и стелиться Емеля не умел в принципе, умолять тоже не стал бы, так ведь и нахрапом и наглостью тут не возьмёшь. Надо было не просто объясниться, а объясниться так, чтобы у него бы остался шанс на прощение. Емеля несколько раз порывался ей позвонить, подолгу гипнотизировал взглядом контакт с именем “Ёлка”, но так и не решался назначить новую встречу.
Он крутился в привычной рутине, старательно уворачиваясь от мысли о собственном малодушии. Но ведь Емеле действительно было страшно. Это в двадцать ты живёшь в полной уверенности, что у тебя всё впереди. А почти в пятьдесят ожидания более прозаичны, тем более когда научился реально оценивать свои шансы. Да только желание, подчиняясь совсем другим правилам, от этого меньше не становилось. Недоступное, оно крепло в груди, набирало силу, приобретая всё новые грани, заполняло собой сознание и питало фантазии. Оно стало идеей, смыслом, на пути к которому нельзя было ошибиться.
Прошла ещё неделя. На сегодня Емеля был приглашён к Нечмилову в “La Terrazza”. Лет десять назад у них был совместный “проект”, не так чтобы полностью легальный, но риск был оправдан и просчитан, в итоге оба в накладе не остались. По работе они больше не совпадали – Нечмилов переключился на ресторанный бизнес, Емеля ушёл в строительство – но время от времени виделись, поддерживая отношения, которые с натяжкой можно было назвать приятельскими. Чего нельзя было отнять в этих посиделках – кормили в ресторане у Нечмилова всегда отменно.
– Емельян Павлович, приветствую, – радушный хозяин открыто улыбнулся, выказывая неподдельное воодушевление от встречи.
– Николай Васильевич, ты всё добреешь, – Емеля знал, что его ремарка придётся Нечмилову по душе – тот сам любил пошутить по поводу своей округлившейся фигуры.
Они шли к зарезервированному для них столику около окна, но, зная щепетильность Нечмилова, Емеля был уверен, что соседние столики будут пустовать, пока ресторатор с гостем не закончат трапезничать.
Завязалась неспешная беседа, в которой перемежались новости, сплетни и обсуждение текущих бизнес-проектов.
– Как там Гриша? – полюбопытствовал Николай.
– Всё отлично. Остепенился, за ум взялся.
– Эх, а ведь могли породниться… – Нечмилов не упустил случая подколоть приятеля.
– Если бы не одно “но”... – в тон ему ответил Емеля.
Шутка по поводу “породниться” тянулась через года с тех самых пор, когда они с Нечмиловым только познакомились. Емеля ничего не имел против Марии, дочери Николая, но при любом раскладе у них с Гришкой вряд ли бы сложилось – уж слишком девушка походила характером на Гришкину мать, что автоматически вычёркивало её из потенциальных невест. Но шутка прижилась и не потеряла актуальности даже после того, как расползлись по знакомым слухи о Гришкиной ориентации. Так и жили: Нечмилов позволял в свой адрес пики по поводу лишнего веса, а Емеля – о несложившемся родстве, только контекст сменился.
– Кстати, Маша сейчас здесь. Говорит, пора интерьер в ресторане обновить, – Нечмилов гордости за дочь не скрывал, прямо-таки светился. – Я только рад, пусть занимается. Лишь бы о глупостях не думала.
О каких именно глупостях речь, Емеля разобрал без уточнений – многие из его окружения не понимали, как он мог спустить с рук “такую блажь” сына. Объяснять он ничего никому не собирался – пусть в своих семьях и жизнях разбираются, а не чужие обсуждают. В открытую на Емелю вряд ли бы кто стал быковать, а намёки он стоически игнорировал.
– О, а вот и она! – Нечмилов грузно поднялся из-за стола навстречу приближающейся дочери, расцеловал её в обе щёки, словно они год не виделись.