– Ты бы вообще молчал! Тебе для прикорма даже официальный брак не мешал! – вспыхнула Ёлка.
Емеля деликатно положил ладонь ей на спину между лопаток, стал легко поглаживать, будто пытался без слов сказать “не уподобляйся”, а вслух произнёс:
– Ещё одно слово, и этот папик навалит тебе таких люлей, что ты ещё долго не сможешь читать Есенина цыганам. – Его спокойный тон подействовал на хлыща как пощёчина: лицо запылало, а глазки забегали. – Проводить до калитки?
– Ключи, – Ёлка протянула открытую ладонь. Емеля проследил, пока хлыщ вложит связку в её руку, и шагнул в его сторону.
– Только без рукоприкладства!
Емеля закатил глаза:
– Да кому ты нужен, – и отконвоировал нежеланного гостя на выход.
Ёлка ждала его возвращения, скрестив руки на груди, что вовсе не походило на радушие.
– Очередное показательное выступление “пришёл и спас”? – её голос звучал сердито, и не было понятно: это отголоски от стычки с мужем или же уже причитающаяся ему доза гнева. – Великодушие и благородство! Только не пойму, вы сегодня Робин Гуд или король Артур?
– Емеля-дурачок, правда, без щуки. И, если можно, давай на “ты”, дэдди-кинк не моё, – улыбнувшись, ответил он. На Ёлку его обаяние и попытка пошутить явно не подействовали. Емеля посерьёзнел, подошёл к ней практически вплотную. – Скажи, что я должен сделать? Хочешь, буду ухаживать, красиво и на широкую ногу. Хочешь, буду добиваться, доказывать, что достоин тебя… Ёлка, я…
– Ты вообще не умеешь извиняться?
– Рядом с тобой я забываю даже то, что умел.
– Я настолько плохо на тебя влияю? – Ёлка выгнула одну бровь. Её лицо оставалось серьёзным, но взгляд уже стал задиристым.
– Ты влияешь на меня особенным образом.
Ёлка фыркнула, и Емеля с облегчением выдохнул. С некоторым сожалением он отметил, что она сменила то зелёное платье, в котором была у Нечмилова в ресторане. Но сарафан в цветочек, открывающий доступ к ключицам, вызвал в Емеле не менее бурную реакцию: ладони засвербело от желания обнять, наконец обнять по-настоящему. Он засунул руки в карманы штанов, пытаясь немного успокоиться. До сих пор они говорили исключительно о желаниях и порывах Емели – Ёлка ни разу не проявила своей заинтересованности им как мужчиной. И оставалась вероятность, что Емеля всё-таки слишком себя переоценивает.
Они зависли в молчании на какое-то время, рассматривая и позволяя рассматривать в ответ. Пауза изрядно затянулась, рискуя перерасти в неловкость. Емеля, как и положено настоящему мужчине, взял инициативу на себя.
– Может, стоит переиграть наше знакомство? – предложил он. – Оборин Емельян Павлович. Сорок восемь лет, разведён, ваш сосед по даче, – и протянул руку для рукопожатия.
– Елена Игоревна Савельева. Тридцать семь лет, разведена. Ваша соседка по даче, – подхватив его манеру, представилась Ёлка и вложила свои тонкие пальчики в его ладонь.
Емеля, не стесняясь, присвистнул:
– Отлично выглядите! Больше двадцати пяти не дал бы. Спасибо, что сняли груз с моей души – я извёлся, думая, что подкатываю к даме, по возрасту годящейся мне в дочери.
Ёлка этот корявый комплимент приняла с достоинством леди, выписала ему умопомрачительную улыбку, продолжая держать интригу: не выгнала, но и не ответила ничего определённого. Зато пригласила вместе поужинать.
– Кстати, я ведь поняла тогда, когда мы пиво пили, что “садовник” не совсем тот, за кого себя пытается выдать, – вдруг призналась Ёлка.
– И что меня выдало? – полюбопытствовал Емеля.
– Кроссовки Ёдзи Ямамото из лимитированной коллекции и звонок от сына: слишком броское имя – Григорий.
Было немного странно после всего случившегося вот так спокойно есть. Емеля принял правила, понимая, что характер свой показывать тут не стоит: намёки сделаны, в открытую всё сказано, оставалось только ждать. Но в чём он не стал себе отказывать, так это в том, что можно продолжил беззастенчиво рассматривать хозяйку дома. Они говорили на посторонние темы, обсуждали её проект у Нечмилова, шутили, но при этом в мыслях Емеля для себя уже составил целый план: сначала он будет долго, изматывающе-медленно целовать Ёлкины губы, запустит наконец пальцы в её волосы, освобождая их из узла, помассирует пальцами кожу на затылке, дождётся, пока она со стоном откинет голову, открывая ему доступ к шее; медленно прихватывая тонкую кожу губами, пройдёт от ключицы до уха, прикусит мочку… Емелю заводила не сама фантазия, а то, что Ёлка прекрасно понимала, о чём он думает, лаская взглядом её лицо, залипая на губах или тонкой шее. Эта межстрочная недосказанность вкупе с отличным вином действовала на них обоих как забористый стимулятор. Флирт изводил Емелю. Ёлка не дразнила, не нагнетала, но возникало ощущение, что его испытывают на прочность, ещё немного, и он либо будет просить пощады, либо сорвётся и…