Выдержки хватило. Ужин подошёл к концу, и хозяйка радушно проводила его до входа – на сей раз парадного. Чопорно распрощались. Сердце ухнуло куда-то в желудок, когда перед Емелиным носом захлопнулась дверь. Он сделал несколько шагов в сторону калитки, но чертыхнувшись, стремительно вернулся обратно и нажал кнопку звонка. И выпалил, как только распахнулась дверь:
– Ёлка, скажи, у меня хотя бы есть шанс остаться не только на ужин? Когда-нибудь…
Емеля, не смея переступить порог, навис над Ёлкой, опираясь одной рукой на дверной косяк.
– Емельян Павлович, ты слишком прямолинеен, – Ёлка выглядела не менее взвинченной от его возвращения. – До смущения.
– Ну, мы же люди взрослые, чего уж. Да и натура у меня такая – люблю конкретику. Плюс я очень нетерпелив с тем, что мне по нраву.
– Получишь своё и успокоишься? – наконец Ёлка проговорила вслух то, что, видимо, не давало ей покоя.
– В твоём случае – нет, слишком велико желание. Ты мне нравишься, Ёлка, очень. Давно такого не чувствовал…
Речь Емели выходила слишком запальчивой, заполошные мысли путались, мешая донести внятно то, что действительно было у него на душе. Он тщетно силился выдать что-то ещё, более весомое, красивое, категоричное, чтобы Ёлка поняла однозначно, как услышал:
– Ну так покажи.
– Что? – сердце, пропустив удар, замерло ожиданием.
Емеля подался ближе, заставляя Ёлку запрокинуть голову.
– Насколько оно большое, твоё желание.
Емеля не собирался копать, что стало причиной Ёлкиного согласия: лёгкий хмель от выпитого за ужином вина, остатки адреналина от стычки с мужем или сама харизма Емельяна Оборина, в признание которого она в конечном итоге поверила. Ему дали шанс, и он не собирался его упускать. Емеля подхватил её на руки, удивляясь лёгкости, поднял так, чтобы теперь Ёлка нависала над ним, откинул голову. Ёлка прошлась пальцами по его бороде, зарываясь в неё:
– Мягкая, – и, обхватив Емелино лицо ладонями, поцеловала первой.
Всё пошло не по плану, точнее, они уже сообща разработали другую стратегию. Емелю наравне со страстью накрыло нежностью, хотелось бесконечно долго подставляться под эти неловкие из-за смущения ласки. Он поощрял Ёлку в её порывах, терпеливо ждал, пока она преодолеет робость, с нескрываемой радостью принимая роль ведомого, подсказывая, аккуратно направляя, помогая ей узнавать себя и раскрываться самой.
Беспрекословно выполняя команды, так и не спустив Ёлку с рук, он дошагал до спальни на втором этаже. Возбуждение вскипало, учащая пульс, заставляло сбиваться на неясный шёпот. Емеля даже не думал сдерживать стон, когда, скинув наконец хлопковое облако сарафана на пол, Ёлка позволила его ладоням утолить тактильный голод. Сейчас, в полумраке спальни, ярким световым пятном которого стал лишь треугольник под окном от уличного фонаря, Емеле казалось, что он сжимает в руках мраморную статую – настолько бледно-матовой выглядела Ёлкина кожа. Но тёплая, податливая плоть, реагирующая на малейшее прикосновение, не оставляла сомнений в том, что она реальна: Ёлка трепетала под его пальцами, удивляя своей чувственностью, распаляя вожделение судорожными всхлипами и стонами.
Прежний секс стал казаться Емеле какими-то бутафорским, пресным, словно обезвоженные фрукты. Вероятно, настоявшееся, как хороший коньяк, желание, делало этот вечер и все ощущения настолько яркими, что перед ними поблекли эмоции прошлого. Емеля не помнил, когда ранее его настолько распирало от всеобъемлющего наслаждения, острого до боли и спазмов, когда не хватает дыхания и темнеет в глазах, когда всё тело, словно оголённый нерв, когда готов взорваться от влажного, будто мимолётного, прикосновения языка к соскам, которые он до сего дня считал нечувствительными, или хищного укуса исподтишка в плечо.