– Бред какой-то! Причем здесь княжья честь? Что по вашему, князь должен спокойно смотреть, как насилуют его любимую женщину?
Толстенький режиссер патетично всплеснул руками в ответ:
– Так то-то и оно, что нет! В том-то и трагедия! С одной стороны – возлюбленная, с другой – слово! – при этом он жалобно посмотрел на зажатый в руках Игоря княжий убор и скорчил страдальческое лицо. – Игорь… С шапочкой-то вы поаккуратней… Все-таки соболь, не кошка… – (А потом опять уже своим обычным голосом.) – Только, Игорь… Что я хочу сказать… Зачем нам все это нужно? Я же вижу, – обществу сейчас нужны новые ориентиры! Новые нравственные символы, если хотите! Потому мы и обращаемся к истории! Чтоб время, характеры показать, самоотверженность, благородство… Все такое… Поэтому мне и от вас нужен эдакий порыв! Эдакий взрыв эмоций! Понимаете?
И вдохновенно обхватив Таликова сильно волосатой, пухлой рукой за плечи, он увлек его к нетерпеливо переступающему около подъемника длинноногому вороному жеребцу. Пригнувшись к самому плечу Игоря, зашептал доверительно, с грудным придыханием:
– Игорь… Я же вижу – вы прирожденный актер! У нас с вами получится прекрасный творческий тандем! Серьезно, серьезно… Так, что давайте, дорогой мой… Давайте… Отправляйтесь к вашему воинству и начинаем съемку!
Игорь уколол режиссера строптивым взглядом из-под бровей, затем, угрюмо поправив на боку кривую саблю, вставил изогнутый носок сапога в стремя и неуклюже вскинулся в седло. Нервно дернув удилами, – конь недовольно всхрапнул, – он поскакал в сторону оврага. Полненький режиссер облечено вздохнул и сноровисто полез на операторскую площадку. Вскоре идиллию солнечного дня прорезал его усиленный мегафоном голос:
– Массовка, приготовились! Поднимаемся, поднимаемся! Начинаем съемку!
Массовка перед монастырскими стенами лениво зашевелилась, – стрельцы и татарские воины принялись вставать, – отряхивали прилипшие к костюмам травинки, поднимали с земли бердыши и алебарды, вытаскивали из ножен изогнутые сабли. Неожиданно среди воинов раздался недовольный гул и к подъемнику побежала дородная дама, раскачивая на ходу своими могучими телесами. Нетерпеливо перебирая толстыми ножками, она срывающимся голосом выкрикивала:
– Роман Никитич! Подождите… У татар ножны отрываются…
Режиссер на подъемнике чертыхнулся и рявкнул в мегафон:
– Ну так, заберите у них ножны! – а потом добавил мрачно в сторону. – Ножны у них, видите ли, отрываются! Идиоты!
Тетка развернулась и побежала обратно. Через некоторое время костюмы актеров были кое-как приведены в порядок и режиссер принялся снова выкрикивать в мегафон:
– Массовка! Разбились, разбились по парам! Раненные, убитые – приняли позы…
Ратники под монастырскими стенами начали занимать позиции согласно мизансцене. Режиссер на кране запрокинул голову вверх и посмотрел на неровную кромку монастырской стены:
– Паша! Как там у тебя?
Из-за облупившегося края стены на него глянуло разомлевшее лицо второго оператора.
– Нормалек! – из-за стены высунулась рука со сложенными в кольцо пальцами.
– Значит снимаем, как договорились… Сначала снимаешь поле боя… Потом переходишь рапидом на появляющуюся конницу и берёшь ее крупным планом! Понял? Давай… Поехали! Массовка начали!
Лицо из-за стены исчезло. Стрельцы и татары принялись лениво размахивать кривыми саблями и бердышами, изображая нечто весьма отдаленно напоминающее жестокую схватку.
– Энергичнее работаем! Энергичнее! – яростно заорал режиссер, а потом угрожающе прошипел. – Будем повторять, пока не получится, как на надо!
Массовка, наконец, поняла, что ее будут мучить, пока режиссер не добьется желаемого результата и замахала оружием посноровистей, потихоньку распаляясь от звона ударов.
– Мотор! – крикнул режиссер и щелчок полосатой хлопушки отмерил чистовую работу видеокамеры. Оператор на кране напряженно приник к видоискателю своего "Панифлекса", а режиссер поднял над головой толстую черную ракетницу и в воздухе сухо лопнул выстрел. Над съемочной площадкой, с шипеньем взвилась ракета, повисла в бледном небе искрящейся ярко-красной звездой. В тот же момент из оврага нестройной лавой выскочили всадники и понеслись по направлению к монастырю. Первым, на вороном жеребце скакал князь. Развивающийся за ним белый плащ громко хлопал на ветру. Остальные всадники заметно отставали. Вдруг конь под одним из всадников неловко подвернулся и на полном скаку врезался узким лбом в пожухлую траву. Наездник, как выпущенный из пращи снаряд, сорвался с седла и, перелетев через засучившего в воздухе ногами коня, грохнулся оземь.
– Стоп! – истошно заорал режиссер. – Стоп!
Судорожно подпрыгивая на кочках, к месту падения подкатил студийный пикап. Каскадер лежал на земле и тихо постанывал. Растолкав каскадеров, в центр образовавшегося круга одновременно протиснулись бледный, потный режиссер и врач киностудии – дама бальзаковского возраста со строгим лицом.
– Жив? – выпучив глаза, испуганно спросил режиссер.
Руководитель каскадерской группы, – длинный жилистый мужик в тяжелой мутной кольчуге, – вскинул голову и смерил режиссера презрительным взглядом из-под козырька остроконечного шлема.
– Клячам вашим скажите спасибо! – процедил он сквозь зубы. – На них не то что скакать – влезать опасно!
Режиссер кинул растерянный взгляд на лежащего неподалеку тощего жеребца. Гнедой ещё мелко дергал худой ногою, но его сиреневый глаз уже был тускл и неподвижен. Режиссер несколько секунд в каком-то недоверчивом оцепенении смотрел на бьющееся в конвульсиях животное, а затем опасливо обернулся ко врачу, – та как раз заканчивала делать короткий осмотр.
– Как он? – спросил он с трепетом в голосе.
Врач с озабоченным видом поднялась с колен.
– Плохо! Скорее всего сломано несколько ребер… Но самое плохое, что может быть внутреннее кровоизлияние… Надо срочно в больницу!
Режиссер быстро закивал.
– Да, да… В больницу… – он оглянулся на стоящих рядом каскадеров. – Давайте, ребята… Надо его в пикап…
Несколько из каскадеров, те что стояли ближе всего к центру круга, осторожно присели и стали поднимать распластанного на земле товарища. Тот сморщился, запрокинул голову и противно заскрежетал зубами. Руководитель каскадеров, заботливо подхватив его под голову, и принялся негромко приговаривать:
– Потерпи, Толяныч… Потерпи, дорогой!.. Щас мы тебя мухой в больницу домчим… Все будет, как надо… Потерпи…
К высокому плоскому заду пикапа тут же подбежал низенький, пожилой водитель в бесформенных брюках и синей затасканной безрукавке и суетливо распахнул дверцы машины. Виновато глянув на грязный пол, он растерянно заскребыхал в затылке заскорузлой широкой пятерней:
– Эх! Подстелить бы…
Каскадеры в нерешительности остановились – класть товарища на грязный пол машины они не решались. Рядом, тряся темным венчиком кудрявых волос, засуетился режиссер:
– Андреич! Ну, быстренько! Какую-нибудь чистую тряпченку или старую рубашку! Ну, давай, давай… Видишь, человеку совсем плохо!
Водитель полез в кабину, – принялся шарить по углам, рассеянно бормоча:
– Где ж я найду? Нету ж ничего…
Таликов стоящий за спинами каскадеров начал суетливо развязать тяжелую тесьму княжеского плаща. Развязал, сдернул плащ и, протиснувшись вперед, бросил его на темный пол. Затем отступил, пропуская каскадеров вперед, но в этот момент перед широким зевом пикапа вынырнул полненький режиссер и, проворно схватив с пола плащ, затараторил:
– Подождите… Это ж все-таки реквизит… Сейчас что-нибудь другое найдем… – он высунул голову из-за двери и крикнул пронзительно. – Андреич, твою душу! Быстрей!
Водитель, пятясь задом, вылез из кабины и беспомощно развел руками – нету ничего. Каскадеры продолжали бестолково топтаться на месте, врачиха со строгим лицом почему-то уткнулась стыдливым взгляд в землю. Разбившийся каскадер продолжал протяжно постанывать. Игорь сделал шаг к режиссеру и ткнул пальцем в скомканный у него под мышкой шелковый плащ.