И Линаев под аплодисменты зала занял своё место в президиуме.
Телекамеры вели прямую трансляцию и никто в тот момент не осознал пикантность ситуации… Произнесенные Линаевым слова на самом деле принадлежали Столыпину, – председателю Совмина царской России, и обращены они были к представителям только народившейся партии большевиков, пуля одного из которых потом оборвёт его жизнь, и чьи наследники теперь сидели в этом зале…
Но Бельцин уже покидал Кремль победителем. Он подписал указ в тот же день…
Уже вечером в разных местах Москвы плескались митинги в его поддержку – перед памятником Пушкина рядом с кинотеатром "Россия", на Старой площади около памятника Юрию Долгорукому… Лозунги, лозунги, лозунги! Бронзовые титаны со своих громоздких постаментов с удивлением взирали на митингующих с плакатами под ними. На самодельных плакатах написано – "Владимир, ты прав!", "Долой кпСС!", "Михайлова и его клику в отставку!" В воздухе витали справедливые, обличительные слова и какая-то пронзительная, обнаженная искренность чувств.
На следующий день газета "Правда" вышла с извинениями в адрес президента России за непродуманную редакционную политику и заискивающе просила прощение у Бельцина за действия американских коллег из "Вашингтон пост".
Михайлов был раздавлен. Он отменил все свои встречи и даже поездку в Италию за получением престижной премии Фьюджи, – сидел у себя в кабинете в Кремле и никого не принимал. Помощникам и секретарю сказал, что работает над тезисами о положении в стране к 1 Мая и просил ни с кем не соединять. Но несмотря на запрет кто-то все же прорвался – телефон на столе Михайлова пронзительно и требовательно зазвонил… Михайлов поморщился, но трубку все же снял. Звонила жена:
– Алексей, так нельзя! – услышал Михайлов её звенящий от волнения голос. – Я не просто тебе как жена или друг, я сейчас как гражданин говорю – промолчать сейчас значит допустить развал страны! Нельзя сейчас сидеть сложа руки… Ты ведь не только Генеральный секретарь, ты еще и президент великой державы! На тебе ответственность огромная, её так просто не сбросишь!
Михайлов помолчал, потом спросил:
– Ты сейчас где?
– В Фонде, – Нина Максимовна была председателем фонда "Мир – детям".
– Хорошо, приезжай – обсудим…
Нина Максимовна приехала быстро. Вошла без стука, посмотрела на мужа – сердце больно кольнуло: осунувшееся лицо, мутные тяжелые мешки под глазами, взгляд – как у побитой собаки, исподлобья… Ни слова не говоря, Нина Максимовна бросила сумочку на стул, села напротив. Подумала: "Интересно, ел ли он что-нибудь со вчерашнего дня?" Но сказала не об этом:
– Алексей, как ты можешь! Отменять международные встречи – это верх безответственности! Демонстрировать перед страной, перед всем миром свою слабость… Такой подарок Бельцину!
Михайлов лишь устало отвёл глаза в сторону, а Нина Максимовна между тем не унималась:
– Ты, что решил предать своё дело? Ты же сам говорил, что для тебя нет другой страны и другой перестройки быть не может!
Михайлов мрачно взглянул на жену:
– Кто тебе сказал, что я отменил все встречи? Плешаков?
– Юрий Алексеевич – единственно по-настоящему преданный тебе человек, – решительно вступилась за начальника 9-го Управления Нина Максимовна. – Остальные за личные блага, да за чины работают… И побегут как крысы в случае чего… А он не за страх… За совесть…
Немного успокоившись, произнесла уже более мягко:
– Нельзя… Нельзя сейчас расслабляться…
Михайлов, чувствовавший не уютно себя под укоризненным взглядом жены, встал и подошел к широкому окну:
– Да дело не во мне… – сказал он сдавленным голосом. – Пойми ты! Бельцин – прохвост… Человек без правил, морали и чести… И тем не менее его поддерживают! Он же демагогией занимается… Татарии – свободу? Пожалуйста! Прибалтам? Нате, берите! Грузия? Тоже! И ни в одной газете, ни в одной передаче – ни слова критики, ни слова осуждения! Перепечатываем статью об его похождениях в Америке, и ведь не из какой-нибудь бульварной газетенки, а из "Вашингтон пост" – не верят! Не верят! Неужели они Михайлова настолько ненавидят, что уже вокруг ничего не замечают?
Он в сердцах хлопнул себя ладонью по ноге, а потом обессилено замер перед окном. Уставился в пустоту устало, с глухой безнадежностью и только руки сжимаются, разжимаются, – словно тискают невидимый предмет… Нина Максимовна подошла, взяла его за дергающиеся пальцы и, стараясь не дать захлестнуть себя подкатившей жалости, сказала:
– Леша… Успокойся… Разве ты не понимаешь, что это всё подстроено. Бельцин просто сейчас пользуется собственной безнаказанностью… Поэтому он и может позволить себе публично обхамить тебя перед японцами или американцами… Но на Западе такие вещи не проходят, там всё это оборачивается против него – там хамов не любят… Поэтому для всех в мире ты остаешься фигурой номер один и Бельцину никогда не добиться большего…
От слов жены скула у Михайлова судорожно дернулась, как в конвульсиях.
– Да вот в том то и дело… Как с человеком у меня с ним ничего общего быть не может, но в политике я вынужден искать с ним компромисс, потому что без России ничего не сделаешь…
– Вот поэтому и нельзя сдавать позиций! – и голос у Нины Максимовны снова зазвенел. – Бельцина поддерживают только в Москве и может быть ещё в Красноярске… Но Советский Союз не только Красноярск и Москва… Красноярск его помнит как хорошего руководителя… Наверное, так и есть: местный руководитель – это его место… Вот только дальше лезть ему не надо было! А Москве он нужен потому, что в этом бардаке кому-то очень удобно ловить рыбку в мутной воде. Поэтому нельзя сейчас сдаваться… Что мы уже не можем на редакции газет или на телевидение влиять? Можем! Надо показать по телевидению еще раз пленку с Бельциным в Америке, дать интервью с самими американцами, взять другие статьи из других газет… Надо срочно восстановить все встречи и поехать в Италию. Весь мир должен видеть, что Михайлов не сломлен, что Михайлов на коне и его не так просто выбить из седла! Только так!
Нина Максимовна заметила, как у Алексея Сергеевича исчезает апатичная бледность на лице, в глазах появился блеск, который, она знала, всегда бывает у него, когда он снова готов к борьбе. Она облегченно вздохнула и облокотилась на спинку стула. Михайлов взял трубку и позвонил министру иностранных дел:
– Алло, Эдуард… Ты уже международные встречи перенёс? Да? Возвращай все обратно… Срочно! Скажи, что это ошибка из-за нескоординированности служб! Давай!
А потом посмотрел на жену и бодрым голосом произнес:
– А, кто тебе сказал, что я сдаюсь?
На следующий день по телевидению вышла разгромная программа о Бельцине – ещё раз прокручивали покачивающегося Владимира Николаевича с трудом шевелящего языком на его выступлении в Бостоне, приводились статьи из других газет: немецких, итальянских… Передача была короткой, но убийственной – она своё дело сделала.
Выступая девятого мая, Михайлов в своей речи отметил:
– Сейчас наше общество особенно политизировалось… Появились провокационные призывы, чернящие огульно, одним махом наше прошлое, мешающие наши ошибки с нашими достижения! Но, пожалуй, самое опасное – наметились тревожные тенденции, разделяющие народ по принципу наших и не наших! Поэтому сегодня мы должны дать решительный отпор тем, кто хочет расколоть общество, кто видит в нашем прошлом только негатив! В особенности это относится к оценке роли коммунистической партии в истории нашей страны…