Кожухова разбудил телефонный звонок. Он повернулся на бок и посмотрел на стоящий рядом с кроватью будильник. Стрелки показывали четверть восьмого.
– Да, слушаю, – сказал он в трубку сонным голосом.
Звонил дежурный из Белого дома.
– Александр Васильевич, включайте телевизор! В стране – государственный переворот!
– Что? – еще не проснувшись, переспросил Кожухов, – голова, тяжелая после вчерашней пирушки, перелета и короткого сна, с трудом начинала работать.
– Государственный переворот, говорю, – громко повторил дежурный. – Михайлов отстранен… Вся власть у Комитета по чрезвычайной ситуации… Сейчас по телевизору будут повторять…
– Понял, не ори! – Кожухов очумело помотал головой, сбрасывая остатки сна, а затем выдавил. – Оставайтесь пока все на своих местах, ждите моих распоряжений…
Встав с постели, он подошел к телевизору, щелкнул выключателем и принялся натягивать брюки. По телевизору показывали балет "Лебединое озеро".
"Лебединое озеро" с утра? Не к добру!" – промелькнуло у Кожухова в голове, но в этот момент картинка "Лебединым озером" исчезла и диктор неровным голосом произнес:
– Передаем Заявление Советского Правительства…
На экране появились сидящие за столом Линаев, Вязов, Крюков и ещё несколько членов руководства страны. Лица у всех были помятые, с набухшими мешками под глазами. Камера, изменив ракурс, взяла крупным планом Линаева, перед которым лежал листок с обращением. Линаев подвинул листок к себе, дерганным движением надел очки и принялся читать. Листок в его руках заметно подрагивал.
– Уважаемые граждане Советского Союза! – начал он сипло. – Настоящим должен информировать вас о том, что в связи с невозможностью исполнения по состоянию здоровья товарищем Михайловым Алексеем Сергеевичем обязанностей президента СССР объявляю о принятии обязанностей президента СССР на себя…
Кожухов в сердцах сплюнул, неуклюже запрыгал на одной ноге, стараясь попасть ногой в штанину, – прошипел:
– Тоже мне президент выискался… Язви твою в бога душу мать!
Линаев на экран ещё продолжал что-то говорить, – что-то там об общенациональной катастрофе, и о переходе к Комитету по чрезвычайной ситуации всех властных полномочий на время чрезвычайного положения, но Кожухов уже не слушал. Натянув брюки и наскоро побрившись жестко дерущей, как терка, электрической бритвой, он подошел к телефону и набрал служебный номер:
– Алло, Кожухов говорит! Объявляю готовность номер один! Срочно поднять по тревоге весь личный состав! Первую и вторую смену отправить на машинах в Архангельское! При подъезде к Архангельскому проверить подъезды на предмет безопасного возвращения в Москву. Всё! Остальным сотрудникам оставаться до моего распоряжения в Белом доме. Поняли? Повторите!
Убедившись, что его приказание понято верно, он вышел на улицу и направился к коттеджу Бельциных. Коттедж Бельциных находился неподалеку, идти пришлось недолго. Тяжелую воротину открыл охранник.
– Где Владимир Николаевич? – полоснул по нему строгим взглядом Кожухов.
– Спит еще… Все ещё спят…
– Здорово живем! В стране переворот, а президент спит! – усмехнулся Кожухов.
Он подошел к окну и сильно затарабанил пальцем по оконному стеклу.
– Владимир Николаевич! Владимир Николаевич! – позвал он громко.
На его настойчивый стук из дома вышла супруга президента – Инна Иосифовна. Из-под наброшенного халата у нее выглядывали длинная сорочка и смятые летние тапочки. Лицо, со следами подушки, хранило ещё остатки сна.
– Что такое? А, Александр, это вы… – сонно сказала она.
– Инна Иосифовна, будите скорее Владимира Николаевича! В Москве переворот! – вид у Кожухова был такой тревожный, что супруга российского президента сразу же проснулось.
– О, господи! – испуганно всплеснула она руками и опрометью бросилась в спальню. Кожухов широкими, гулкими шагами последовал за ней. Оказавшись в спальне, Инна Иосифовна принялась тормошить за плечо спящего мужа, но Бельцин лишь упрямо ворочался во сне и что-то нечленораздельно мычал. Наконец, с трудом разлепив веки, он сел на кровати и, глядя то на жену, то на начальника службы безопасности, буркнул сердито:
– Ну? Что случилось?
– Владимир Николаевич, – произнес Кожухов сухим, как наждак голосом. – В Москве переворот… По некоторым данным Михайлов арестован!
Бельцин, недобро щурясь, посмотрел на него исподлобья.
– Вы, что меня разыгрываете?
Инна Иосифовна, застывшая рядом с кроватью неподвижным истуканом, в отчаянии закусила губу.
– Володя, кому позвонить? – тихо спросила она.
Бельцин, увидев перевернутое, бледное лицо супруги, наконец, понял, что произошло что-то серьезное и это подействовало на него, как холодный душ. Рывком отбросив одеяло, он сказал с неприязнью:
– Объясните толком!
Кожухов вкратце пересказал ему, то что он успел услышать по телевизору, а потом добавил:
– Владимир Николаевич, здесь нельзя оставаться! Тут мы, как в мышеловке… Сейчас приедут ребята из охраны, нужно будет прорываться в Москву.
– Надо, чтобы здесь было как можно больше народу… На людях они тебя арестовать не посмеют, – вставила Инна Иосифовна и глаза у нее стали жалостливыми, несчастными.
Бельцин нахмурился. Обычно он не любил, когда жена лезла в его дела, но на этот раз его что-то остановило. Он взглянул на стоящего рядом Кожухова. Тот вместо ответа лишь быстро кивнул. Тогда Бельцин встал, и не стесняясь своих длинных семейных трусов, прошлепал по комнате к платяному шкафу. Когда он потянулся к висевшему на вешалке костюму, на тумбочке в гостиной резко затрезвонил один из телефонов. Обернувшись, Бельцин озадаченно посмотрел на белый кремлевский аппарат, соединенный напрямую с кабинетом Михайлова.
"Если Михайлов арестован, тогда кто это может быть?" – явственно говорил его недоуменный взгляд. Все трое, и Бельцин, и Кожухов, и Инна Иосифовна оторопело смотрели на оживший аппарат, и каждый из них понимал, что хороших вестей ждать не приходится. Бельцин положил костюм с вешалкой на кресло и снял трубку.
– Слушаю… Бельцин!
– Владимир Николаевич, с вами хочет поговорить товарищ Линаев, – раздался в трубке мелодичный голос девушки с коммутатора, а затем в трубке послышался короткий щелчок переключаемой линии.
– Владимир Николаевич, это Линаев, – узнал Бельцин голос вице-президента Советского Союза. Голос у него был добродушный, почти дружеский – ни высокомерия, ни приказных интонаций, – ничего, что обычно присуще новоявленным диктаторам. – Я звоню по поводу сегодняшних событий… Знаем, что у вас был напряженный визит… Но обстоятельства чрезвычайные… Мы решили не тревожить вас несколько часов, дать отдохнуть, но дальше держать вас в неведении, считаю, не имеем права…
Бельцин вдруг почувствовал, что его охватывает тугая, клокочущая ярость. Спокойный, невозмутимый тон Линаева начал выводить его из себя. "Похоже, что они там решили, что с ним уже можно не считаться! – подумал он. – Ну, что же… Это мы посмотрим… Он им не Михайлов!" Чувствуя, как гнев начинает неудержимо подкатывать горячей волною к голове, заливая багровой краской лицо, он резко перебил собеседника:
– Почему без согласования и за спиной российского руководства предпринимаются действия, которые могут повлечь за собой раскол общества?
Секунду в трубке длилось растерянное замешательство, а потом Линаев быстро затараторил: