И в глазах у Ильи снова запрыгали шаловливые чертенята.
– Та-ак! – удивленно протянул Аркадий. – Значит, ты теперь у нас папа! И кто у тебя?
Чертики в карих глазах Ильи враз потухли и в них появилась мягкая поволока, как у лошади которой протянули краюху хлеба.
– Дочка… Иришкой назвали, – сказал он с какой-то затаенной теплотой, а потом вдруг часто зашмыгал бледным носом:
– Слушайте-ка, мужики, а у вас пожрать ничего нет?
Игорь с Аркадием недоуменно переглянулись.
– Нет! Нету…
– Жаль! – разочаровано произнес Илья и зябко поежился. – А то у меня в организме калории кончились…
В Крыму в этот день было жарко…
Полуденное солнце, набрав силу, пробивалось косыми лучами сквозь тяжелые листья магнолий, падало яркими бликами в комнату президентского кабинета. Желтые пятна солнечных зайчиков утомленно ворочались на узорчатом паркете и нежно терлись об изогнутые ножки стола.
За столом сидел президент. Он работал, – писал книгу о своем крымском заточении. У широкого квадрата окна, отодвинув в сторону тяжелую бархатную штору, стояла Нина Максимовна, – смотрела, как под окном, изнывая от жары, прохаживаются двое охранников. Один из них часто доставал из кармана платок и смахивал со лба липкий пот.
Невдалеке, над ярко голубым морем, на одном уровне с широким окном сильно взмахивая крыльями пролетела пара больших серых чаек. Нина Максимовна отпустила портьеру и взглянула на мужа.
– Тебе нужно алиби, – произнесла она негромко.
Михайлов оторвался от своих мемуаров и рассеянно взглянул на супругу.
– Моё алиби, это то, что я здесь, – ответил он и снова опустил взгляд, собираясь продолжить работу.
Нина Максимовна отошла от окна – по паркету легко застучали ее пробковые каблучки, – остановилась, карие глаза требовательно уперлись в склоненную голову мужа.
– Это не алиби, Алексей! – сказала она строго. – Человеческие поступки определяют не только человека, но и картину событий. Ты – лидер! Ты – лидер великой державы и должен оставаться лидером при любых обстоятельствах! Сальвадор Альенде, как ты помнишь, погиб на своем посту, но дал право потом утверждать, что в Чили был совершен государственный переворот! А если ты будешь спокойно сидеть здесь и ждать пока тебя освободят, то это не алиби!
Михайлов удивленно посмотрел на жену из-под узких стекол очков и отложил в сторону "Паркер" с золотым пером. Уголок его рта скептически пополз вверх.
– Так что ж мне теперь умереть? Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я умер? – спросил он.
Но Нина Максимовна не приняла легковесного тона супруга.
– Не время для шуток, Алексей! – сердито обронила она. – По твоим поступкам потом будут судить и о тебе, и о том, что это был за путч! А, если ты будешь сидеть и писать тут свои мемуары, то путч потом назовут фарсом… Сейчас ты должен доказать, что не смотря на обстоятельства, ты оставался Президентом! Поэтому… Во-первых, потребуй, чтобы тебе восстановили правительственную связь… Во-вторых, чтобы дали самолет для возвращения в Москву…
Михайлов, продолжая слушать жену, недовольно снял очки и положил их на стол. "Какой смысл в требованиях, которые никто не собирается выполнять?" – с досадой думал он, стараясь не смотреть на супругу. Он попробовал откинуться на высокую спинку стула, но боль острым шилом вонзилась в поясницу и тут же заставила распрямиться. Стянув болезненные складки вокруг рта, Михайлов выдавил через силу:
– Это ерунда, Нина… Это не на кого не подействует…
Но Нина Максимовна тряхнула головой так, что ее короткие каштановые волосы разлетелись густым, пышным всполохом и решительно заявила:
– Не подействует? Пусть! Но нельзя показывать, что ты сдался! Завтра потребуй, чтобы тебе прислали журналистов! Советских и иностранных… Потом, чтобы обеспечили телефонный разговор с американским президентом… Послезавтра – чтобы устроили встречу с Председателем Верховного Совета… И так каждый день! По нарастающей… Пусть они чувствуют, что ты не сломлен, что ты по-прежнему – президент Советского Союза!
Михайлов отодвинул на край стола исписанные листы и посмотрел на супругу долгим испытывающим взглядом. Ему сейчас вдруг показалось, что эта маленькая, хрупкая женщина гораздо мудрее и сильнее его. А ещё он подумал… Нет, даже не подумал, а скорее ощутил, какое непостижимо огромное бремя она на себя взвалила. Через нервное перенапряжение, заглушая в себе страх и сомнение, она продолжала оставаться не просто женщиной, любящей и заботливой супругой, она продолжала оставаться женой президента, – первой Леди Страны! И тут Михайлов опять (в который раз!) подивился тому, какой прекрасный подарок преподнесла ему жизнь, подарив встречу с этой удивительной женщиной. Натужно сопя, он снова нацепил на нос очки и заражаясь энергичностью супруги, произнес:
– Наверное ты права… Нужно будет написать заявление о моем отношении к перевороту… А затем постараться передать его в Москву…
Он хотел сказать ещё что-то, но в этот момент на лестнице, ведущей на второй этаж, послышались нетерпеливые шаги. Михайлов и Нина Максимовна одновременно обернулись к двери. Широкая дверь отворилась, и в дверном проеме показался сын Сергей. За ним в кабинет вошла сноха – Ирина, – она держала на руках четырехлетнюю дочь. Увидев Михайлова, девочка соскользнула с рук матери и с радостным воплем бросилась к деду.
– Деда!
– Подожди, Даша! Дедушка болеет… – Сергей цепко ухватил за руку дочь и отдал ее обратно в руки супруги. Он обернулся и посмотрел на замершего за столом отца. – Папа, что происходит? Я пробую включить телевизор – не работает! Пробую позвонить – все телефоны отключены! Потом узнаю от охранника, что здесь, оказывается, уже побывали Петров с Вязовым. Зачем они прилетали? Ты что, подписал отставку?
Михайлов, недовольно нахмурив высокий лоб, окинул сына угрюмым взглядом.
– Во-первых, доброе утро, – произнес он бесцветным голосом. – Присаживайтесь… Я думаю, разговор будет серьёзный…
Сноха беспокойно подошла к большому мягкому креслу и усадив к себе дочь на колени, прижала ее к животу, обхватив обеими руками. Девочка неудобно заерзала и, вскинув на мать узкое личико, спросила:
– А можно я к дедушке? Я тихонечко… Правда, дедушка?
– Нет, нельзя, Даша! – непреклонным голосом ответил Сергей. – Посиди с мамой!
Сам он уселся на высоком стуле, нервно закинув ногу на ногу, и выжидательно уставился на отца. Михайлов механически вытянулся за столом, думая с чего начать. "Что сказать? Что им вообще можно сказать? – думал он, настороженно подперев рукой мелкий подбородок и смотря остановившимся взглядом на стол. – Всего он им, конечно, не скажет… Незачем Сергею, тем более Ирине вникать во все их политические дрязги и интриги… Это слишком грязно и дурно пахнет… Но успокоить он их должен… Как старший, как отец, в конце концов… Хотя… Как тут успокоишь? Как бы ему ни хотелось, они не могут оставаться вне политики, вне того, что сейчас происходит… На них, на самых близких для президента людей, всегда будет падать и тень его положения, и тень его ответственности… Значит, видимо, придется говорить, все как есть… – понял он. – Пусть это будет жестоко, но они должны понимать, в какой ситуации оказались…" Посмотрев на сына, Михайлов произнес:
– В стране произошел государственный переворот, Сергей… Меня незаконно отстранили от власти…
– Тебя отстранили? – сын упрямо мотнул головой. – Кто? Вот эти? Которые приезжали?
Взгляд его больших карих глаз – таких же как у матери, с бескомпромиссной жестокостью уперся в отца. Михайлов склонил широкое темя с багровой отметиной и произнес с горечью:
– К сожалению в число заговорщиков попали люди, которым я доверял… – рот у него презрительно скривился и по темному, болезненному лицу пробежали тонкие морщинки. – Они хотели, чтобы я подал в отставку и передал власть Линаеву… Я этого, конечно, не сделал! Поэтому никаких законных оснований именовать себя властью у них нет… Все, что они сейчас делают – это авантюра… И безучастным к этому я не останусь…