— Медсестрой?
Я пожимаю плечами, не решаясь посмотреть ему в лицо. Хорошие, готовые поддержать учителя меня немного пугают. Постепенно они слишком много о тебе узнают. В средних классах они могут точно сказать, о чем ты думаешь, когда витаешь в облаках. А я все же хочу держать свои мысли при себе.
— Поступить в универ на трудную творческую профессию только для того, чтобы потом оказаться по уши в долгах? Не думаю. — Я складываю руки на груди. — Отец мне сказал, что он свой студенческий кредит только к тридцати годам выплатил.
Палумбо поджимает губы:
— Тут у всех по-разному. Я думаю, нужно идти учиться чему-то, что тебе нравится, или не идти вовсе. Лучше быть бедным, но заниматься любимым делом, чем быть богатым, но в депрессии.
— А что, если я буду заниматься любимым делом и в депрессии? — говорю я. — Не хотелось бы в пятьдесят лет жить в каморке и просить у родителей денег на «Доширак».
— Этого не случится. — Он качает головой. — Что бы ты ни делала — писала, режиссировала или даже пела, — у тебя все получится.
— Вы не можете знать наверняка.
Подруги думают, что у меня все будет хорошо, и родители думают так же — то есть все близкие мне люди. С мистером Палумбо мы познакомились только в этом году, и он уже во мне уверен. А я впитываю в себя его поддержку, как жаждущий воды росток.
— Всегда есть несколько учеников со всеми необходимыми данными, — говорит он, понижая голос. — Симона, ты — одна из них. Просто верь в себя.
Наверное, он прав. Если я справилась с переходом в новую школу, ВИЧ-инфекцией и этими дурацкими записками, то справлюсь с любыми сюрпризами судьбы. Вообще, «I’ll Cover You» как раз об этом: когда больше не можешь справляться с трудностями, которые преподносит нам жизнь. Герои говорят о потерях, физических и духовных, о СПИДе, и все это — когда никто не хотел их слушать. Кстати, не думаю, что с тех пор что-то сильно изменилось.
— Подождите, — говорю я Палумбо. — Кажется, у меня есть идея.
Я забираюсь на сцену; мисс Клейн все еще там.
— Только давай недолго, — бурчит она, пока я прохожу мимо. — Нам еще нужно сегодня успеть прогнать представление до конца.
Я не обращаю на нее внимания.
— Ребята! — Я машу рукой, чтобы они подошли поближе. — До меня только что дошло, как нам нужно исполнить эту песню. Уже и сейчас почти идеально выходит, но так будет еще лучше. Вы мне верите?
Они переглядываются между собой. Самым сложным для меня как режиссера оказалось завоевать доверие труппы. Но я слишком воодушевлена разговором с Палумбо, чтобы этим сейчас заморачиваться.
— Что там до тебя дошло? — поворачиваясь ко мне, спрашивает Рокко. Мне нравится, что он настроен серьезно. Наверное, поэтому я и решила, что он отлично подойдет на роль Энджела. — Выкладывай.
За ним стоят остальные члены труппы на разных стадиях готовности — все глаза на мне. Я с трудом делаю глубокий вдох.
— Мне кажется, нужно передать всю безысходность этой песни, — говорю я. Мне трудно сдержать эмоции, когда я начинаю описывать, каково, вероятно, было жить со СПИДом в восьмидесятых, когда этот диагноз звучал как смертный приговор. Трудно не думать о моих отцах и о том, что они могли умереть, о всех тех, кого они потеряли. — Это практически был геноцид. Эпидемия, которую никто не планировал и никто не создавал, но которая поразила определенную группу людей, — продолжаю я. — На нее начали немного обращать внимание только тогда, когда стали заражаться натуралы и белые. А для больных СПИДом чернокожих или гомосексуалов надежды не было вовсе, потому что всем на них было наплевать. Так что найти кого-то, кто тебя понимает и любит, а потом его потерять, потому что никому до вас нет дела… Просто ужасно. Все песни в мюзикле именно об этом, но одними словами такое не выразить. Вот почему важно прочувствовать и выразить голосом. Понимаете, о чем я?
— Хорошо, — отзывается Лайла. — Кажется, понимаем. Попробуем. Да, Эрик?
Эрик не произносит ни слова и лишь задумчиво пожевывает нижнюю губу.
— Так, мы готовы прогнать еще раз? — раздается позади нас голос мисс Клейн. — Не хочу вас торопить, но нужно двигаться дальше.
Я стискиваю зубы, но не ухожу со сцены. Я не уверена, понятно ли объяснила и вообще возможно ли это — поделиться чем-то столь сокровенным. Наверное, поэтому пение работает лучше всего — когда чувства исходят из сердца, ничего не нужно объяснять. Все сразу понятно, даже если просто словами донести этого нельзя.
— Угу, — кивает Эрик. — Погнали.
Оркестр начинает играть, и меня накрывает шквалом эмоций. В голосах я слышу все: тоску, отчаяние, страсть. Вероятно, что-то такое и раньше было, но сейчас они поют так ясно, так пронзительно. Можно подумать, что они и правда понимают. Что они сами это пережили.