Я так привыкла вытаскивать телефон и писать им эсэмэски, но теперь все по-другому, будто оборвавшиеся провода отрезали меня от остального мира. У меня по-прежнему есть телефон и интернет, но без друзей это не имеет никакого значения. Думать о Лидии с Клавдией почти так же больно, как думать о Саре. Больно игнорировать каждое их сообщение.
Меня не утешает даже День благодарения. Обычно я люблю, когда вокруг много людей. У нас всего одна комната для гостей (спасибо безумным ценам на жилье в Сан-Франциско), и в дом набивается столько народу, что просто удивительно, как он не лопается.
В этом году я не думаю о бабулиных тамале и не гадаю, что расскажет тетя Камила. Все мысли — только о Лидии и Клавдии. Могли ли они и правда подкинуть мне записки? Это было бы гораздо логичнее, чем Эрик. Но бабуля не дает мне слишком надолго отвлечься. Как обычно.
— На этот раз давай ты будешь спать в своей кровати, — заявляет бабушка, бросая плащ на вешалку. — А я — на диване. Ты уже большая девочка, нечего мне занимать твою комнату.
— Она молодая. — Дедушка затаскивает внутрь чемоданы. — Ничего с ней не сделается, если она одну ночь поспит на полу.
— Как я рад вас видеть, — говорит папа и, когда они смотрят в другую сторону, показывает мне язык. — Я вам постелил в гостевой. Камила, тебя устроим в кабинете — там есть надувной матрас. А Дейв может спать в комнате Симоны.
— Я не буду спать. После перелета я еще не привыкла к разнице во времени. — В дом заходит тетя Камила. На ней тренч, наверняка из Парижа. Клянусь, она постоянно в командировках. — Мони, я расскажу тебе все-все про Англию. Тебе точно понравится Вест-Энд. Надо нам как-нибудь с тобой туда съездить.
— Может, в этом году, — говорю я, через силу улыбаясь. — Придется хорошенько их поупрашивать, но, кто знает, предки могут меня и отпустить.
В нашей семье тетя Камила — самая крутая. Ну, помимо меня. Всякий раз, когда она к нам приходит, я начинаю стесняться, как будто она — знаменитость, с которой мне наконец выпал шанс повстречаться. Она убирает за ухо прядь волос и притягивает меня к себе.
Как по команде, в дверях появляются Дейв и отец. Когда смотришь на них вот так, стоящих друг рядом с другом, они похожи на фотографии «до и после». Дейв — вылитая копия отца. Те же большие темные глаза и даже без очков тот же заумный вид. Разница лишь в том, что на лице у моего сводного брата пробивается щетина. Я не помню, как выглядит его мать — кажется, я встречалась с ней один раз, когда-то давно, — но, наверное, для нее очень странно — все время видеть перед собой образ отца.
Блин, в наших семейных отношениях сам черт запутается.
— Привет. — Я обнимаю Дейва за шею. Бабушка с дедушкой всегда бурчат, когда замечают, что мы не проводим время вместе, поэтому обычно я стараюсь много общаться с ним в начале. — Как дела?
— Хорошо, — бормочет Дейв, едва меня касаясь. — Как школа?
— Ничего так. Как универ?
— Мне нравится. — Он поглядывает на отца. — Много интеллектуалов.
Это не только мой отец, это наш отец, что всегда сбивает меня с толку. Бо́льшую часть времени мне не нужно его ни с кем делить, кроме нескольких раз в году — на летних каникулах и по праздникам.
— Вы двое прекращайте болтать и идите накрывать на стол, — кричит дедушка уже из столовой. — Я в Калифорнию не для того притащился, чтобы взять и пропустить праздничный ужин с внуками.
— А как же мой мюзикл, дедуля? — Я чмокаю его в щеку, пока расставляю тарелки. — Даже если ты не увидишь мост «Золотые ворота» и все остальное, ты просто обязан сходить на мою постановку. Ты не пожалеешь.
— Обожаю эту скромность, — замечает тетя Камила, усаживаясь за стол. — Твоя лучшая черта.
— Не зави-и-и-идуй!
Дейв бессмысленно озирается по сторонам. Я не сразу вспоминаю, что он не знает, где что находится. Я оставляю тарелки на столе и жестом прошу его их разложить. Лучше сама схожу на кухню за приборами, а то еще потеряется.
На кухне бабуля тараторит с отцом по-испански, тыкая пальцем в его тамале. Папа выставляет на стол все остальное: индейку с начинкой из чоризо, запеченный батат, тушеную капусту, макароны с сыром, рис и бобы. На решетках остывают пироги с пеканом и яблоками. Я наблюдаю, как папа открывает холодильник и достает накрытую фольгой форму. Мой любимый флан! Отец его готовит только по особым случаям. У меня текут слюнки.
— Отцовский-то флан, поди, с моим не сравнится, а, ми амор? — Бабуля притягивает меня к себе. Я вжимаюсь в ее теплые объятия, как будто мне снова пять лет. — Но мы его все равно любим, так ведь?