— Просто не верится, что они все же показывают этот мюзикл, — заявляет какая-то женщина. Она практически кричит — так громко, что ее голос разносится над гулом толпы. — «Богема» с самого начала была совершенно неподходящим выбором, но теперь еще и ВИЧ-инфицированный режиссер. Они нам хотят что-то сказать?
Живот сводит. Нет. Я не могу. Этого не должно происходить. Не в наше время, не в этой школе.
Я залетаю в боковую дверь и, не поднимая головы, пробираюсь в конец коридора. Лучше всего спрятаться в кладовке с реквизитом. Все, что нам нужно, уже на сцене, так что там меня никто не потревожит. Я стрелой мчусь к кладовке, приоткрываю дверь и проскальзываю внутрь.
Мимо торопливо кто-то шаркает, и я затаиваюсь еще глубже внутри. Дверь не запирается, но здесь достаточно места, чтобы укрыться от любопытных глаз.
— Там некоторые возмущаются по поводу Симоны, — звучит голос совсем близко. Кажется, это Кэти, новая ведущая машинистка сцены. — Не знаю, стоит ли кому-нибудь из нас встать к дверям и проверять билеты. Они там совсем с ума посходили.
— Хотя бы не дерутся? — Это Палумбо. Его низкий, мягкий голос всегда напоминает мне мистера Фини из сериала «Парень познает мир», но сейчас в нем слышны нотки беспокойства. Представить не могу, как он со всем этим справляется, особенно с тех пор, как перестал разговаривать с мисс Клейн.
— По-моему, нет, — отвечает Кэти. — Это было бы уж слишком.
— Я еще никогда ничего подобного не видел, — признается Палумбо. Потом спохватывается. — Слушай, иди найди мисс Клейн и скажи ей, чтобы она попросила учителей-волонтеров встать у дверей и раздавать брошюры. А я постараюсь успокоить толпу.
— Хорошо, — говорит Кэти. — Мы как там, успеваем начать вовремя?
— Должны успеть, — подтверждает он. — Ты Симону видела?
Я крепко сжимаю ручку двери. Говорить сейчас с Палумбо я точно не смогу. Прошлый раз дался мне тяжело, причем это едва ли можно было назвать разговором.
Я вздыхаю, оглядываясь по сторонам. В кладовке полно разных шляп. Ближе всего ко мне висят свадебная фата и ковбойская шляпа, розовая и блестящая. Оставшееся пространство заполняют груды полуоткрытых коробок.
— Пойду поищу ее, — говорит Палумбо. — Если придется, начнем без нее, хотя это, конечно, будет неправильно. Ты точно видела, как она зашла?
— Точно, точно, — отвечает Кэти. — Она прям мимо меня прошла и ничего не сказала.
Черт. Видимо, не так уж незаметно я пробралась.
— Хорошо, — говорит Палумбо. — Пойду посмотрю.
Знаю, я его подвожу. Палумбо выбрал меня режиссером, потому что поверил в меня. Ребята часами зубрили слова и разучивали песни, красили декорации и запоминали, куда раскладывать реквизит, пока на сцене гаснет свет. Эта постановка — результат упорного труда огромного количества разных людей, включая Палумбо. Я просто не могу его бросить.
А еще не могу подвести себя, девчонку, которая хотела когда-нибудь поставить «Короля Льва» или «Призрака оперы», чьей самой заветной мечтой было срежиссировать постановку «Гамильтона». Я никогда этого не добьюсь, если буду прятаться. Я даже не могу избавиться от мысли, которой так долго и успешно избегала, — что моя мама бы во мне разочаровалась. Она не успела меня узнать, но почему-то мне кажется, что она бы во мне разочаровалась, если бы узнала, что я отсиживаюсь в кладовке.
Я бы сама в себе разочаровалась.
Кто-то стучит в дверь. Я замираю. Значит, думают, что тут кто-то есть. Иначе зачем стучать? Это же гребаная кладовка.
— Симона? — слышится голос Майлза. — Ты там?
Я прикусываю губу. По ту сторону двери повисает молчание. Если не отвечать и сидеть тихо, он может и уйти.
— Твои ботинки видно, — через несколько секунд произносит он. — Я знаю, что ты там.
— Может, я не хочу разговаривать.
Нет ответа. Вместо этого дверь приоткрывается. Он одет во все черное, сверху лакроссовская футболка. Так странно видеть его неловкость. Я и раньше замечала, как он нервничает, но еще ни разу — чтобы так сильно.
— Ты что, плачешь? — Он понижает голос до шепота.
— Нет. — Словно в доказательство, я вытираю щеку. Может, я и правда немного расчувствовалась, но слез точно не было. — Просто не хочу никого видеть. Вот и все.
Он медленно кивает, засовывая руки в карманы.
Теперь он больше не может мне просто нравиться, как когда мы вместе смотрели нетфликс или болтали на скамейке в парке. Или у него на кухне, хотя… тогда все уже запуталось. Но теперь окружающие вмешиваются в то, что должно было остаться между нами.