Внизу наметились, кажется, изменения. Размышляя о моем Арне Моланде, я держал телескоп наготове и не спускал глаз с его квартиры. Я заметил, что занавеска на окне была в клеточку. Но вот я увидел свет, не яркий, по всей вероятности, зажгли в прихожей. Значит, Арне Моланд пришел домой. Я жду, жду, но ничего не происходит. Только тусклый свет мерцает… в прихожей? Что случилось с Арне? Пришел домой и включил свет в прихожей и в коридоре? И только-то? В туалете — темно, вероятно, причина событий не там кроется. Если он, конечно, не решил сидеть в темноте. Трудно себе представить, хотя Арне Моланд способен на все… Вдруг: внезапное движение тени вправо от источника света. Еще одно. И еще. Вносили в дом краденые вещи? Выносили труп? Догадки, предположения… Одно ясно, что не благородное общество там собиралось.
Больше ничего. Ни звука. Я подождал еще полчаса, но ничего… никаких изменений.
У меня уже несколько раз мелькала мысль перенести в эту комнату телефон. Давно, когда мама однажды заболела и пролежала всю зиму в постели, ей в спальню провели телефонную проводку и установили розетку. Теперь телефонная розетка пришлась как нельзя кстати. Я тотчас же схватил телефон, воткнул провод в розетку и поднял аппарат к себе на «мостик». Неплохо, неплохо. Телефон. Телескоп. Журнал. Телефонная книга. Станция управления. Поскольку мои изыскания-наблюдения требовали темноты, я решил получше обустроить саму станцию. Я выбежал в прихожую и взял мой старый, но добротный плащ, достал из нижнего ящика комода большой фонарь, подарок мамы на мое девятнадцатилетие. Батарейки сели, но ничего страшного, точно такие же были в транзисторе на кухне, мой подарок маме на рождество 1979 года. Теперь назад к «мостику», или к центральной станции, как я отныне именовал его, накрыл голову плащом, словно палатку построил. Я взял в рот фонарь, а в освободившиеся руки — телефонную книгу. Фонарь, надо признаться, был достаточно увесистым, в уголках губ ужасно болело, но мне казалось, что я на верном пути. Лучше так, чем сидеть в освещенной комнате. Мое предприятие в комнате Ригемур было серьезного характера, это не то, что мазать маслом бутерброды или пассивно читать газеты.
Я почти сразу же нашел в телефонной книге имя Арне Моланд. И… какая неожиданность! Еще большая, нежели, когда узнал, что Рагнар Лиен был полицейским. Перед именем Арне Моланд стояло «инженер-строитель». «Господи, — подумал я. — Неужели этот человек сидел так долго! Что он мог, Господи, такое сотворить?» Арне Моланд, наводящий ужас на весь город-спутник, стал инженером-строителем. Невероятно! Естественно, убийство совершил. Я знал, с каким великим трудом Арне Моланд преодолевал учебу в школе. Приговор суда на пять или шесть лет? За этот срок ему ни за что не справиться с экзаменами по такой специальности. Нет. Здесь, должно быть, десять-двенадцать. Убийство или наркотики в огромном количестве. Убийство и наркотики?
Я набрал номер телефона.
Гудки, гудки. Я терпеливо ждал.
Когда уже хотел положить трубку, услышал голос.
— Да, квартира Моланда?
Голос был явно не Арне Моланда. Если говорить правду, так и вовсе чужой. Я подумал: странно, но как годы меняют нас во всех отношениях. Даже голос. Может, он сидел долго и в полной изоляции, вот и голос потому сел? Но было еще также другое, примечательное, на что я сразу обратил внимание: он назвал себя по фамилии Моланд и вопрошающе. Не характерно для Арне. Что бы это значило? Толковать можно различно. Уверен в одном, что за этим нечто скрывалось… и многое. Не думаю, чтобы он вдруг усомнился в себе, в собственной персоне. Нет. Все же самоуверенности явно поубавилось. Вполне понятно, если представить, что пришлось ему пережить. Однако, однако: ни тон, ни эти несколько слов никак не вязались с обликом того Арне Моланда, которого я знал. Резкое и мрачное «Арне» — таков ответ был бы в его духе. Или короче, с насмешкой — «Честь имею?» Но то, что я услышал, скорее свидетельствовало, как бы выразиться точнее, о некой покорности… у меня от этих слов голова пошла кругом. И еще я уловил в голосе какую-то непонятную услужливость. От усталости? Да, я почувствовал человеческую усталость и вялость. Будто он спал глубоким сном, а я его разбудил.
— Алло?
В голосе еще яснее горечь и озабоченность. Я вообразил себе космос. Бескрайний космос со всеми мириадами звезд и планет, бесконечное пространство. Я видел одинокого человека, стоящего на песчинке в центре этого Огромного и Непонятного, я слышал, как он говорит не спеша «алло», что можно было без промедления поставить вопросительный знак. И вдруг меня переполнило сострадание. Я хотел сказать: «Арне! Это твой друг, Эллинг. Давай забудем прошлое. Что было, то было». А в трубке продолжало жужжать вопрошающее «алло», и неслось такое одиночество, что я автоматически склонил голову. Он был бандит, точно. Но он был одинокий бандит. Он стоял незащищенный в переполненном противоречиями и парадоксами мире. Да, он бил и издевался над ближним, и за это нес наказание, долгие годы тюрьмы. Но за такие же действия в годы войны он мог бы стать героем. Честь и слава ему! Разве нельзя представить, что Арне Моланд поступал часто несоразмерно, просто игнорируя те границы, которых придерживались мы во взаимном общении, в силу своей широкой щедрой натуры? Я смею даже утверждать, что он фактически был очень жизнерадостным ребенком. Да, ребенком. Мальчиком. Утверждаю. Нельзя было не отметить в нем молодецкую удаль, мальчишеский задор, даже при совершении самых злодейских поступков. Искрометный блеск в глазах — и жертва прощала ему, задолго до того как придут настоящие дикие боли. Правда, он часто принуждал жертву простить его. Принуждал угрозами и насилием. Но зачем? Из каких побуждений? Было ли прощение, извлекаемое из случайно попавшейся под его руку жертвы силой, грубо, некой заменой того, что он сам не смел простить себя?