Осуждать ее как-то особо не получалось. Было, конечно, противно просто потому, что обманули, что все это жирное и пошлое творилось за спиной неизвестно сколько времени, но на самом деле Лерке Витёк был даже в чем-то благодарен. Если бы не ее глупость, не любовник, зазванный в дом прямо накануне возвращения мужа, весь этот фарс под названием «семья» тянулся бы еще невесть сколько, несмотря на давно остывшие чувства. А так… Так только Марка жалко. Витьку всегда в таких вот историях жальчей всего было детей. Он и на Лерке-то женился, если честно, не от великой любви, а потому что та умудрилась залететь, несмотря на то, что секс у них всегда был защищенным. Бракованный презик, бывает… Зато теперь у Витька был сын, которого он назвал в честь лучшего друга — Марком. Друга, которому всегда тайно завидовал. Просто потому, что тот не боялся жить так, как хотел!
В отличие от самого Витька, Марк сам выбрал профессию и вообще путь в жизни, выстояв под напором родителей, которые, как и все папы и мамы, желали сыну «лучшего», а значит, своего. И доказал, что выбрал правильно, потому что был не только успешен, но и до сих пор работу свою любил, за что та одаривала его деньгами и даже признанием. Да и в личной жизни…
Хотя, если честно, эта их сходка, которая чудом не закончилась дракой, состоялась из-за того, что у Марка с ней возникли проблемы. Не такие непоправимые, ка у Витька, нет. Но он о своем позоре и неизбежном теперь разводе не сказал ни слова, стыдясь невесть чего, а вот Марк, как и всегда, действовал открыто, не боясь показаться в глазах друзей неудачником. Собрал приятелей и просто сказал, что нужна поддержка, потому что его любимая Полька неожиданно задурковала — выставила его из дома, заявив, что Марк «эмоциональный холодильник». А Марк… А что Марк? Сидел, рассказывал, вздыхал, грелся в кругу друзей. Ну и, конечно, хранил великую мужскую выдержку и стоически воспитывал, как видно, одумавшуюся Полину, не отвечая на ее звонки и смски, но при этом не выпуская телефон из рук.
Толика-алкоголика его мудрая супруга, о которой он неизменно отзывался так: «Жена мне досталась строгая и авторитетная!», в очередной раз «спустила с поводка», позволив мужу оторваться с друзьями. Серый… Ну, Серый выпивал со всеми просто за компанию — у него дома гроз практически не бывало, и семейный барометр всегда показывал «ясно». Один-единственный раз, когда Серый было ушел от своей Таси, все, узнав об этом, кинулись мирить их с таким рвением и чувством, будто от этого зависело общемировое благополучие! И действительно казалось, что, если уж Серый с Таськой разойдутся-поссорятся, это уж точно конец света и полный швах! Так что Серега пил сегодня с друзьями, как он сам любил говорить, только для запаха, «потому что дури у нас и своей хватает».
А вот Витёк… Витёк, сука, взялся закладывать за воротник по самой днищенской причине — потому что не было больше сил! И так-то жизнь говно, а тут еще и Лерка с ее хахалем, дай ему бог сексуального здоровья!
— Ты меня никогда не любил! — трагическим голосом упрекнула она, закрыв за своим ебарем дверь.
— А ты меня? — ответил вопросом на вопрос Витёк и пошел на кухню.
После рейса, который он, словно что-то почуяв, проделал в сжатые сроки, практически нигде не задерживаясь, остро хотелось спать и жрать, но было ясно, что тут, в этой квартире, разом переставшей быть домом, рядом с этой женщиной, оказавшейся совсем, окончательно и бесповоротно чужой, Витёк ничего такого — обычного, каждодневного, простого — делать не сможет. Если только сесть на привычную табуретку у стены, потому что от усталости и нервов трясутся ноги.
— А за что тебя любить-то? — надрывалась Лерка. — За что?! Когда ты последний раз ко мне хоть какой-то интерес проявлял?! А?! Если у тебя член не стоит, то я еще молодая здоровая баба и хоронить себя…
— Не ори, ребенка разбудишь!
Лерка действительно заткнулась, села по другую сторону кухонного стола, помолчала и заговорила уже совсем другим тоном:
— Он у бабушки. Не совсем же я… шалава, чтобы при Марке другого мужика… И… И прости, что так вышло.
— Может, и к лучшему…
— Может, и так…
Пустота… Тишина… И только мертвые… Блин!
— Вите надо выйти, — с кривой усмешкой сообщил теперь уже бывшей жене Витёк и свалил.
Городская ночь была слишком светлой, чтобы видеть всю красоту звездного неба, которое всегда манило Витька, околдовывало, будто бы даже гипнотизировало. Он и свою работу, помимо романтики дальней дороги, в конце концов полюбил именно из-за того, что, ночуя на трассе — где-нибудь у заправки или мотельчика для дальнобоев, но главное, в глуши, — мог ночью выйти из своей фуры, с которой сроднился, будто улитка со своим домиком, задрать башку к небу и смотреть, смотреть, смотреть…