Натрахавшись до полного оголодания, они отправились на кухню, где, честно поделив обязанности, приготовили немудреный ужин. А после ели и рассказывали о себе то, что к этому моменту еще не было открыто: о прошлой жизни, о людях, которые все это время шли рядом или, напротив, отваливались, убирались прочь. Илья, как выяснилось, был ранее женат на женщине, которую любил и уважал. Вот только умерла она совсем рано.
— А умирая, завещала быть счастливым. Просила только, чтобы не разменивался на глупых и пустых… И я честно старался.
— А мой бывший…
— Мне Мышь рассказала. Разные люди-то. Разные… И не куксись по этому поводу. Лучше иди ко мне. Это какая-то полная дичь, но я постоянно хочу к тебе прикасаться.
И он прикасался. Руками, губами, всем телом. И Тиша в ответ тоже изучала, сжимала, прикусывала и гладила. После очередного захода между ног с непривычки стало щипать, и Илья тут же затеял игру в доктора — заговорил специальным врачебным голосом, спрашивая, как же так получилось, что у пациентки болит столь интимное место. Тиша, понятно, тут же созналась в своем грехопадении: что трахалась с малознакомым, в общем-то, мужчиной несколько часов подряд и при этом хочет еще.
— Это какая-то болезнь, доктор?
— А вот мы сейчас посмотрим, — отвечал Илья и сползал вниз, раздвигая Тиши ноги. — Действительно, все очень сильно запущено! — с затаенным смехом, сообщил он позже, отвлекаясь от вылизывания «очага возбуждения». — И что же мы будем с этим делать? Мой что-то разгулявшийся маразм не позволяет вспомнить, как мы эту проблему решали ранее…
— Методом тыка, дедушка. Методом тыка…
Тело у Ильи было идеальным — стройным, сухощавым, жилистым. Никакой излишне фактурной мышцы, никаких новомодных татуировок, которые, как казалось Тиши, скорее пачкали, чем украшали кожу. Зато взгляд неизменно привлекали прекрасно вылепленные запястья и совершенные щиколотки. Но более всего нравилась спина Ильи — узкая в талии, широкая в плечах. Фактурная, гибкая, расчерченная на две половины узкой впадиной позвоночника и украшенная на пояснице двумя ямочками, которые так приятно было целовать.
— Ты такой красивый!
Собственные эмоции и ощущения были прекрасны. Но жарче всего становилось от реакции на происходящее самого Ильи: от его взглядов, его стонов… Ну и, конечно, несказанно радовал и расслаблял тот незатейливый факт, что в большом, крепко и надежно отстроенном доме звуки любви никак никого не могли побеспокоить. Мышенцию-то по возвращении из лагеря Тиша к Илье тоже привозила… Сначала — переживая и стесняясь. Потом, поняв, что дочь принимает Илью с легкостью и без лишних вопросов, — куда более свободно.
— Она у тебя чудесная. Я, кажется, сначала влюбился в нее, а уже потом в тебя, Тишь, — как-то сознался Илья и глянул виновато. — Ты меня вообще поначалу так дико раздражала…
— Врешь. Мне Михалыч Ваныч про твои хотелки на мой счет давно все слил.
— Желать трахнуть и беситься из-за твоих косяков и… скажем так, эмоциональных всплесков — разные вещи.
Тиша вздохнула, соглашаясь. О том, как дико и яростно она сама ненавидела треклятого Клюва, сообщать казалось стремным и вообще неразумным. Так что обо всем этом лучше было молчать. Но кое-что все-таки свербело, требуя разъяснения.
— Я иногда думаю: а что было бы, если бы в тот первый раз, когда ты приволок меня пьяной домой с корпоратива, нас бы не встретила Мышь?
— Что-что… Трахнул бы я тебя и забыл как страшный сон, после найдя повод уволить. Но вдруг выяснилось, что ты не врала и у тебя на самом деле маленькая дочь, которую не с кем оставить. Дочь, которую ты обожаешь и над которой так забавно трясешься. Дочь, которая любит тебя в ответ преданно и самозабвенно… Мне тогда казалось, что так могут любить только дети. А потом я понял, что нет, не только…
— Прямо ты мне о своих чувствах ведь никогда не скажешь, да? Но я тебя тоже очень люблю, Илья. Очень. Иногда как накатит, так аж до слез. И сказать в такие моменты хочется много, а не получается. Сидишь, слова сочиняешь, а как попробуешь проговорить, так… какая-то ерунда выходит. Совершенно смешная на фоне того, что чувствуется.
— Тишь… Тишь, моя! Переезжай ко мне жить. Насовсем, — Илья смотрел серьезно как никогда. Смотрел и гладил Тише лицо — брови, губы, щеки.
— А что мы Мыши по поводу нашего… воссоединения скажем? Дети — они обычно сложно такое воспринимают… — страшась и одновременно желая именно этого, сказала Тиша.
Сказала и в ответ услышала лишь смех.