И все же избежать ливня не удалось. Он хлынул внезапно — на шоссе просто рухнула водяная стена. Видимость резко упала; мы продвигались медленно, осторожно нащупывая дорогу, как бы плыли в гигантской бурлящей реке. Внезапно в стороне от дороги замаячило какое-то строение и приятель сказал:
— Сворачивай! Переждем стихию. Может угостят чайком.
Это был великолепный хутор: двухэтажный дом старой кладки, две хозяйственные постройки, одна наполовину застекленная — по виду теплица, — все это окружали аккуратно разбитые цветники.
Дверь нам открыла молодая женщина с ледяной красотой, от которой сразу повеяло холодом. Она поздоровалась без тени улыбки, с большим акцентом; выслушав нашу просьбу: «Нельзя ли у вас переждать дождь?», спокойно и невозмутимо ответила:
— Проходите, пожалуйста, — повернулась и исчезла за портьерой.
Мы проследовали за ней и очутились в просторной комнате с мебелью из орехового дерева.
В доме стояла торжественная тишина, только из соседней комнаты, усиливая впечатление тишины, слышалось тиканье часов; повсюду было множество картин: одни, в сосновых, покрытых морилкой, рамах, висели на стенах, другие — на подрамниках стояли у шкафа и под лестницей на второй этаж. Это была современная живопись, на всех работах — радостная мозаика, вихрь мазков, напор цвета. Мы поняли, что оказались в доме художника. В какой-то момент я даже подумал, что женщина, оказывающая нам вежливый, но прохладный прием — она молчаливо расставляла на столе чашки, — и есть автор работ, но вдруг по лестнице, тяжело отдуваясь, спустился тучный престарелый мужчина, по колоритному внешнему виду — типичный представитель творческого клана.
Он поздоровался достаточно приветливо и с меньшим акцентом, чем женщина; назвался «живописцем отшельником», объяснил, что астма и прочие болезни не позволяют ему жить в городе, довольный ухмыльнулся, когда мы похвалили его работы, потом спросил:
— Едете в Таллинн?
Я кивнул:
— В командировку.
— Едем в край холодного моря, — поэтично добавил мой приятель, давая понять, что он тоже не лишен творческого начала.
— Да, сейчас, в конце лета, море холодное, — сказал мужчина. — Но в заливе всегда красиво. Холодное море тоже красиво, — мужчина посмотрел на женщину, как бы сравнивая холодную красоту моря с другой холодной красотой.
Женщина разлила чай и деликатно, плавным жестом, но пасмурно, явно воздвигая между нами преграду, пригласила к столу; помогла мужчине сесть в кресло, что-то сказала по-эстонски и, накинув на его плечи шерстяной платок, удалилась, притворив дверь.
— Когда-то отсюда до Таллинна легко доезжали, — сказал мужчина, прихлебывая чай. — Там проходила железная дорога, была станция, — он показал в сторону, противоположную шоссе. — К поезду накрывали столы… Подъедет поезд, пассажиры обедают. И машинист ждет, не трогается. Должен был стоять две минуты, а стоял десять. Потом на перегоне нагонял. За это хозяин столовой посылал к нему поваренка с обедом… А потом пришли ваши и… все разрушилось, — мужчина усмехнулся и посмотрел на нас едко, как на проводников черной силы, но тут же великодушно махнул рукой. — Я понимаю, лично вы здесь ни при чем. Вижу — вы интеллигентные люди… Я всегда относился к русской интеллигенции с уважением.
— Мы сами больше всех пострадали, — заявил мой приятель.
— Знаю, знаю, — продолжил пожилой мэтр. — Правда, одного не могу понять: русские интеллигенты любят собираться в общества, ведут беседы, рассуждают о политике, но не действуют… Я вообще не люблю сборища. Эти сборища пожирают время. Да и личности не собираются в толпу. Два-три единомышленника может быть, но целое общество — не понимаю…
Появилась женщина; легкая, гибкая, обошла вокруг стола и, не обращая на нас никакого внимания, стала массировать мужчине предплечья, поглаживать шею. С ее лица прямо смыло пасмурность, ледяная красота засверкала и превратилась в ослепительную. Он сказал ей что-то по-эстонски, что-то нежное, судя по теплой интонации голоса, потом, когда она закончила массаж, поцеловал ее руки.
Это была очевидная любовь, и она полыхала так сильно, что опалила и наши сердца. Мы с приятелем недоуменно посматривали друг на друга и терялись в догадках: «Кто она? Дочь, жена, любовница?». Их отношения были покрыты густым романтическим туманом.