душа, не душа той, кому принадлежит этот волшебный образ. Теперь это уже его душа. Да душа, он чувствовал это, он чувствовал как его собственная душа, стремится, расставшись с опостылевшим телом, вселится в того, кто сейчас с ней рядом. Да! Именно, – в него, в того кто держит её на себе, чувствует теплоту и упругость, и узость, и тяжесть её тела. И он уже слышит её дыхание, слышит её жаркие стоны, чувствует её разгорячённый любовью запах. Чувствует тепло, её родного, жаркого тела. Он не мог всего этого не знать. Он слишком хорошо знал ту, чья прелесть стала его вдохновением, и натурой. Он, ВИДЕЛ её своими глазами, видел её страсть, её наслаждение, и её похоть. Он ВИДЕЛ ЭТУ КАРТИНУ, живую, видел своими глазами! И он не мог не запомнить её образ, не мог избавится, от картины, с фотографической точностью впаявшейся в его память. Он хотел бы, никогда не видеть её, потому что, теперь не сможет её забыть. Не сможет жить как прежде. Ведь он, никогда не видел женщины прекраснее. Он никогда не испытывал таких чувств к ней. В этот миг, в это время, она казалась ему воплощением красоты. Воплощением вечной тяги мужчины к женщине. Он еще никогда не видел женщину, в любви забывшую обо всём, о земле, о небе, о воде, о звездах, о людях и, даже, о себе самой… Потому, что он знал, что эта женщина, испытавшая такой, врыв чувств, теперь уже никогда не станет прежней. Уже никогда не сможет забыть жар этого пламени. Одного его взгляда тогда, было достаточно, чтобы понять; в эту секунду она, была счастлива. Может ли что-либо сделать её сейчас, более счастливой? Он знал ответ на этот вопрос, равно как знал и ту, на отображение «греха» которой, смотрел сейчас, не отрываясь, забыв даже дышать. Он знал её до мелочей, он не мог её не знать. Потому что это…была… ЕГО ЖЕНА!!! * * * Он с чувством не удовлетворенности положил в карман, сложенные вместе, несколько мятых купюр. Иной бы радовался на его месте, неплохой заработок за несколько дней необременительной работы. Но он, был художник, рисование рыхлого, надменного лица, на дорогом (не к месту) холсте, хоть и приносило реальный, ощутимый доход, не приносило больше ничего кроме раздражения. Раздражения от осознания того, что на этом холсте и этими, страшно дорогими импортными красками, могло быть рождено нечто прекрасное. Достойное того что бы, быть увековеченным его кистью, а не это жирное, заплывшее в надменной само-довольности лицо, которое может себе позволить написать свой портрет на лучшем в мире полотне, лучшими в мире красками. Стоимость которых превышала, скромный годовой бюджет безвестного, хоть и талантливого художника. Но смятые бумажки в кармане, все-же, уже ощутимо грели его тело сквозь тонкий материал его рубашки. И он спешил, вернутся с ними домой, где сможет, наконец, положить эти деньги на стол перед своей женой не избалованной излишествами обеспеченной жизни. И он уже представлял, как заблестят её глаза от осознания мысли, что некоторое время им, не придется нуждаться. Им, по крайней мере, некоторое время, не придется отказывать себе в мелочах, отсутствие которых так раздражает. Его сын сможет наконец-то похвастать в школе новой курткой и ботинками, а жена наконец-то купит вожделенную кофту. Как же мало надо человеку, что бы ощутить себя человеком. Те несколько мятых бумажек были ни чем по сравнению с тем что было в руках того человека, обрюзгшее лицо которого он, изобразил с точностью до волоска на правом ухе. Ему стало горько от того, что он, вынужден был заниматься увековечиванием лиц, совершенно этого не заслуживающих. Эту жирную рожу, мог с не меньшей точностью запечатлеть цифровой фотоаппарат, и потом, высококачественный лазерный принтер, мог выдать отображённое на любом материале изображение того, чей лик, по его мнению, был достоин изображения лишь на вратах хлева. Но нет, он попытался себе представить, как бы тот выглядел на фотографии размером с нарисованную им картину. Где с нечеловеческой, цифровой точностью, беспристрастная машина в мельчайших подробностях передала бы облик того, которого он, был вынужден писать кистью, облагораживая попутно его лик. Мастер усмехнулся, представив себе, как бы выглядел такой портрет: Одутловатое лицо, с до-синевы выбритыми щеками, уши, висящие как щеки бульдога. Огромные мешки под глазами, нажитые от ночных «трудов-праведных» в банях и саунах, в которых, среди кишащих путанами бассейнов, и проходили его «скромные-трудовые» будни. Он потратил много времени и сил, чтобы разгладить, это измятое «тяжёлой жизнью и бременем забот» лицо. Он занимался по сути тем, что могла бы выполнить и программа «фотошоп» в его компьютере. Лицо от этого бы только выиграло, правда, оно стало бы неестественным, каким-то синтетическим, таким как лица «прекрасных» всегда счастливых, домохозяек из реклам стиральных порошков. Но видимо новоявленный эстет, кое-что всё же, понимал в живописи, и по этому, мастеру несколько раз приходилось начинать картину, практически с чистого холста. Так как заказчик дважды, заставлял мастера начать работу с начала. То его не устраивал ракурс, то выражение лица. То, его молодой жене вдруг показалось, что на портрете её «суженный» выглядит старым. (Хотя, каким, может казаться ей мужчина, ведущий отнюдь не самый здоровый образ жизни в свои 56 лет. Ей 23-х летней блондинке, модельной внешности!). И что она, на его фоне, будет выглядеть его дочерью. (Хорошо ещё хоть, не внучкой) Мастер хотел было отпустить ядовитую шутку по поводу того, что для полного соответствия своему мужу, ей придется повзрослеть, (он не хотел сказать: постареть), как минимум, лет на 25-30. Но, вовремя сдержался, предпочитая не высказывать в слух очевидного, но, неприятного. Родной подъезд, встретил его как обычно; запахом мочи, и протекающей в подвале канализации, а еще кошачьими фекалиями и, стыдливо скомкавшимся под трубой отопления, презервативом. В общем, всем тем, что сопровождало жизнь простого обывателя на задворках современного урбана. Родная дверь, единственное светлое пятно на мрачной, словно покрытой копотью стене, среди трех таких же и отличавшейся от них, лишь новой обивкой. Ключ в новом, замененном совсем недавно замке, повернулся неслышно. Смазанные тогда же петли, не выдали неосторожным скрипом его приход. Звуки. Звуки были первыми, кто его встретил в квартире. Тихий, повторяющийся стон, полный сладострастия и удовольствия. Этот звук, он не перепутал бы ни с одним другим звуком. Он много раз, представлял его себе в своих самых смелых эротических грезах, где его источником всегда была ОНА. Та, на чей образ он был готов, молится, чьему образу поклонялся как язычник каменному идолу. И вот теперь, он слышит этот её стон! Он слышит то, о чем мечтал, но, почему, почему она так стонет!? Как это возможно! Ведь его, рядом с ней нет! И только теперь, он замечает стоящие у двери туфли. Чужие туфли. Мужские туфли! Дрожь крадется по его спине, пробегая мурашками меж лопаток, когда он делает несколько шагов, по направлению к спальне, которую от остальной квартиры отделяет лишь тонкая штора. Звук, который заставляет трепетать его нутро, переворачивает душу, гасит сознание, идет именно отсюда. Осторожно, не издавая ни звука, он заглядывает за штору и застывает парализованный картиной открывшейся его чуткому взору: Прекрасная фурия, с разметанными угольно черными волосами выгнувшись к нему навстречу, своей большой крепкой грудью. Прикрыла глаза в наслаждении. Если бы сейчас, она открыла глаза, она встретилась бы с ним глазами! Но её веки были сомкнуты, а губы напротив, слегка приоткрылись для страстного выдоха. Эти её размеренные движения вверх и в низ, сообщаемые ей, крепким мускулистым телом снизу, к потным бокам которого были плотно прижаты её колени. Её руки лежали на его груди, а ногти вдавились в его плоть, словно когти кошки, поймавшей свою добычу. Стоны, срывающиеся с её губ, словно магические заклинания, ввергли его в ступор. Равномерно взмывающая вверх и опускающаяся вниз женщина, уже ни на что не реагировала, её оргазм, был неизбежен, он был неотвратим. Её прижатые к смуглому потному телу бедра, мелко задрожали, а из груди вырвался крик больше похожий на рев раненного зверя. Если бы сейчас, в это мгновение, она была бы способна соображать, реагировать на внешний мир, она бы заметила как, колыхнулась штора на двери. Несколько мгновений, что показались ему вечностью, он смотрит на двоих, объятых пламенем бешенной страсти. И понимает, что еще ни когда во всей своей жизни, не видел ни чего, подобного. Эта женщина сейчас казалась ему, чем-то не реальным, не земным. Воплощением древней языческой богини, Афродитой, ангелом, фурией, феей, гарпией. Всем, что только могло сейчас создать его распаленное воображение. Чувствуя как в нем, зарождается чувство животной страсти, испепеляющее возбуждение, в пламени которого испарялись; и злость, и ревность, и обида. Необъяснимая, противоестественная, ирреальная, радость и одновременно наслаждение, перемешанное с диким, животным возбуждением. От созерцания неземной страсти, объявшей сейчас ту, чей образ он, боготворил. Разве мог он, человек всегда мечтавший видеть её счастливой, мешать ей сейчас. Врываться, устраивать скандал, ругань, и в итоге, потерять её… Чем дольше он, созерцал картину «грехопадения» свое