. Лицо от этого бы только выиграло, правда, оно стало бы неестественным, каким-то синтетическим, таким как лица «прекрасных» всегда счастливых, домохозяек из реклам стиральных порошков. Но видимо новоявленный эстет, кое-что всё же, понимал в живописи, и по этому, мастеру несколько раз приходилось начинать картину, практически с чистого холста. Так как заказчик дважды, заставлял мастера начать работу с начала. То его не устраивал ракурс, то выражение лица. То, его молодой жене вдруг показалось, что на портрете её «суженный» выглядит старым. (Хотя, каким, может казаться ей мужчина, ведущий отнюдь не самый здоровый образ жизни в свои 56 лет. Ей 23-х летней блондинке, модельной внешности!). И что она, на его фоне, будет выглядеть его дочерью. (Хорошо ещё хоть, не внучкой) Мастер хотел было отпустить ядовитую шутку по поводу того, что для полного соответствия своему мужу, ей придется повзрослеть, (он не хотел сказать: постареть), как минимум, лет на 25-30. Но, вовремя сдержался, предпочитая не высказывать в слух очевидного, но, неприятного. Родной подъезд, встретил его как обычно; запахом мочи, и протекающей в подвале канализации, а еще кошачьими фекалиями и, стыдливо скомкавшимся под трубой отопления, презервативом. В общем, всем тем, что сопровождало жизнь простого обывателя на задворках современного урбана. Родная дверь, единственное светлое пятно на мрачной, словно покрытой копотью стене, среди трех таких же и отличавшейся от них, лишь новой обивкой. Ключ в новом, замененном совсем недавно замке, повернулся неслышно. Смазанные тогда же петли, не выдали неосторожным скрипом его приход. Звуки. Звуки были первыми, кто его встретил в квартире. Тихий, повторяющийся стон, полный сладострастия и удовольствия. Этот звук, он не перепутал бы ни с одним другим звуком. Он много раз, представлял его себе в своих самых смелых эротических грезах, где его источником всегда была ОНА. Та, на чей образ он был готов, молится, чьему образу поклонялся как язычник каменному идолу. И вот теперь, он слышит этот её стон! Он слышит то, о чем мечтал, но, почему, почему она так стонет!? Как это возможно! Ведь его, рядом с ней нет! И только теперь, он замечает стоящие у двери туфли. Чужие туфли. Мужские туфли! Дрожь крадется по его спине, пробегая мурашками меж лопаток, когда он делает несколько шагов, по направлению к спальне, которую от остальной квартиры отделяет лишь тонкая штора. Звук, который заставляет трепетать его нутро, переворачивает душу, гасит сознание, идет именно отсюда. Осторожно, не издавая ни звука, он заглядывает за штору и застывает парализованный картиной открывшейся его чуткому взору: Прекрасная фурия, с разметанными угольно черными волосами выгнувшись к нему навстречу, своей большой крепкой грудью. Прикрыла глаза в наслаждении. Если бы сейчас, она открыла глаза, она встретилась бы с ним глазами! Но её веки были сомкнуты, а губы напротив, слегка приоткрылись для страстного выдоха. Эти её размеренные движения вверх и в низ, сообщаемые ей, крепким мускулистым телом снизу, к потным бокам которого были плотно прижаты её колени. Её руки лежали на его груди, а ногти вдавились в его плоть, словно когти кошки, поймавшей свою добычу. Стоны, срывающиеся с её губ, словно магические заклинания, ввергли его в ступор. Равномерно взмывающая вверх и опускающаяся вниз женщина, уже ни на что не реагировала, её оргазм, был неизбежен, он был неотвратим. Её прижатые к смуглому потному телу бедра, мелко задрожали, а из груди вырвался крик больше похожий на рев раненного зверя. Если бы сейчас, в это мгновение, она была бы способна соображать, реагировать на внешний мир, она бы заметила как, колыхнулась штора на двери. Несколько мгновений, что показались ему вечностью, он смотрит на двоих, объятых пламенем бешенной страсти. И понимает, что еще ни когда во всей своей жизни, не видел ни чего, подобного. Эта женщина сейчас казалась ему, чем-то не реальным, не земным. Воплощением древней языческой богини, Афродитой, ангелом, фурией, феей, гарпией. Всем, что только могло сейчас создать его распаленное воображение. Чувствуя как в нем, зарождается чувство животной страсти, испепеляющее возбуждение, в пламени которого испарялись; и злость, и ревность, и обида. Необъяснимая, противоестественная, ирреальная, радость и одновременно наслаждение, перемешанное с диким, животным возбуждением. От созерцания неземной страсти, объявшей сейчас ту, чей образ он, боготворил. Разве мог он, человек всегда мечтавший видеть её счастливой, мешать ей сейчас. Врываться, устраивать скандал, ругань, и в итоге, потерять её… Чем дольше он, созерцал картину «грехопадения» своей жены, тем прочнее уверялся он в том, что не сможет, что просто не имеет права, лишать её этого. Того наслаждения, которое он, (он был в этом уверен), ей никогда не сможет подарить. Где-то на задворках сознания, в полу бредовых ночных фантазиях, он часто представлял себе это. Поглощенная, занятая своим оргазмом, его жена даже не заметила как вслед за удаляющимся шорохом в коридоре, едва слышно щелкнула входная дверь. Краем сознания он всегда понимал; когда-нибудь это, должно было случиться. Он боялся этого. И теперь, когда это всё же случилось, почему же он, так спокоен!? И мысли его, совсем не те, что должны были переполнять его в эту секунду: «Значит вот откуда у неё новая куртка и серьги!» — Думал он. — «Значит, это, ни какой не кредит! Значит, встречи одноклассников, посиделки в кафе с подругами, болезни матери, всё это лишь фарс! Значит это, продолжается уже давно! Значит её постоянная мигрень, и отсутствие желания кое он списывал на её утомленность, на работе, имеет под собой иные, более прозаические причины!» — Он не помнил, как покинул квартиру, как садился в автобус, как шёл от остановки на окраине города, к месту, где находилась его мастерская в помещении, которое он, снимал у администрации средней школы. В его сумке, лежали тубы с остатками той самой, страшно дорогой краски, которой он писал портрет «нетленной свежести героя» Рука сама, потянулась к палитре и кистям. Обычный холст, был давно натянут на неказистую раму мольберта. Краски, знакомыми, отточенными до автоматизма движениями, выдавились на палитру. Простые кисти, купленные в «канцтоварах» обмакивались в краски и смешивали их, до желаемого оттенка. Тонкий грифель, уверенно и без ошибок наносил эскиз двух тел, один на одном, сцепленных, спаянных в экстазе. Еще ни когда он не работал с таким остервенением одержимого, еще никогда он не испытывал такого возбуждения, представляя, рисуя, это любимое тело. И видимо поэтому, нижнее тело, так и осталось лишь схематичным наброском, болванкой, на которую мог лечь любой образ. И тут в нем родилась мгновенная мысль, идея как закончить картину, чей же образ, придать тому, кто вверг эту фурию в бездну сладострастия. Он еще никогда не рисовал автопортрет. Тем более в таком ракурсе, тем более в таком взвинченном состоянии, без зеркала, без набросков, но он знал, что портретное сходство, ему и не требуется. Была глубокая ночь, в сумрачной мастерской от испарений краски становилось душно, единственная лампочка висела прямо над мольбертом, оставляя все остальное пространство за темной границей, словно в ином мире. Пот стекал по его обнажённому до пояса телу, а руки неустанно творили. Творили как в бреду, как под наркотиком, мозг не осознавал ни чего, остались лишь рефлексы. Он изображал сцену «греха», рефлекторно. Краски закончились, пальцы сводило от напряжения, он, вдруг понял, что за окнами стало светло. Боже, неужели он, провёл тут всю ночь. И даже не отметил хода времени!? Он отошел от написанной картины и в свете встающего солнца, бьющего в тесное помещение сквозь старые темно-розовые занавески, на единственном окне, тело изображённой женщины, приняло медный оттенок. От чего стало оно, лишь еще более сексуальным. Тот, на ком восседала прекрасная гетера, был лишь отдаленно похож на мастера, но мастер был им доволен, он и не должен быть похожим на него. На него такого, какой он есть сейчас. Он был похож на него такого, каким, он должен быть, чтобы соответствовать своей богине. Шорох за спиной заставил его, наконец, прийти в себя, медленно отвернувшись от глаз пленившей его распутницы, он обернулся и вздрогнул. Встретившись глазами с той, свидетелем экстаза которой он был вчера! Не впервые за эти сутки, он испытал состояние близкое к шоку. В дверном проёме, освещенная утренним солнцем, стояла точная копия той, что была им изображена. Только эта была одета в легкое обтягивающее платье. И её пышные волосы были собраны в изящный хвост, в её лице мастеру, неуловимо рисовались следы той ночной страсти. Стоявшая на пороге ожившая богиня, была его женой, над портретом «греха» которой он, проработал здесь всю ночь… Застыв на пороге, она, широко раскрытыми глазами смотрела за его плечо. Её глаза впились в картину, а на лице отразилось глубочайшее изумление. — Ты. — Едва слышно прошептал мастер, чувствуя, как земля уходит из-под его ног. — Ты здесь!? Почему не звонил. Я переживала, ждала тебя… — Лепетала она, узнавая на портрете того, чей образ, выжженный словно каленым клеймом, отпечатался в фотографической памяти мастера, отпечатался настолько, что пытаясь изобразить себя, он, все равно изобразил - ЕГО! Того, который, пода