Глеб остановился рядом и теперь тоже не отрывал глаз от леса. Мужичок, он же школьный физрук, сперва даже не повернулся, спросил зачарованным голосом:
— Видели когда-нибудь что-то подобное?
Глеб видел, но промолчал. Физрук опомнился, посмотрел на него.
— Троицкий? Боюсь, у меня для вас плохие новости.
Он начал объяснять. Был обычный урок физкультуры, играли в футбол. Никита споткнулся, упал, вдруг начал плакать, подумали, ушибся, послали за сестрой. А тут вот это началось: лес на ровном месте полез. Всех сразу погнали в школу, а Никита так и не вышел. Когда опомнились, пробраться туда уже не смогли — сплошная стена, куда ни сунься.
Глеб выслушал его, сказал:
— Вы, Валентин Сергеевич, так близко не стойте, — и сразу пошёл вперед. Физрук поднял ладонь, пытаясь его предостеречь, но терновые ветки ослабили хватку, и Глеб вошёл.
Внутри оказалось на удивление светло, сладко пахло цветущими травами, и воздух был чистый, лесной. Красиво было невозможно, но даже Глебу стало не по себе: очень уж много на таком маленьком клочке земли наросло так быстро. Никита сидел на траве, усыпанной незабудками, и плакал.
— Остановись, остановись! — повторял он, всхлипывая, и бил кулаками по цветкам.
Глеб поспешил к нему, сел рядом и отёр мокрые щёки.
— Папа, я не хотел, оно само!
— Я знаю. — Глеб обнял его, укутав в свою куртку, и стал успокаивающе гладить по спине.
— Болит ещё?
— Немного.
— Сейчас пройдёт.
Они посидели несколько минут в тишине. Наконец Никита затих, перестал всхлипывать, и всё вокруг затихло тоже. Глеб взял его на руки и вышел на беговую дорожку. Физрук стоял всё с тем же выражением лица, но на Глеба теперь буквально уставился — подозрительно, непонимающе и, кажется, немного в ужасе.
— Вроде затихло, — заторможенно сказал он, погладив лысину.
— Затихло, — кивнул Глеб. — До свидания, Валентин Сергеевич.
Физрук не ответил, удивлённо вскинул брови, не понимая, мол, вы, что же, уходите уже, вытянулся во весь рост и уже в спину неуверенно спросил:
— Как думаете… что это такое было?
— Думаю, чудо, а вы?
Физрук снова не ответил, или Глеб его просто не услышал. Он донёс сына до машины, усадил сзади и укутал в одеяло.
— Пап? — спросил Никита, когда они уже поехали домой. — А давай апельсинов купим?
— Давай.
— Пап, а если сила уйдёт, я умру?
— Зачем ей уходить?
— А чего она меня так больно? Я Варваре из Ростова помогал? Помогал. И собаку вытащил из ямы, и лапу ей полечил.
— Сильно больно было?
Никита кивнул, уткнувшись носом в колени.
— Если вдруг ещё будет болеть, сразу звони мне, хорошо?
— Хорошо.
— И ты не умрёшь. Может, просто мало времени прошло после того, что случилось, и всё скоро…
Прерванный телефонным звонком он не договорил. Звонил лейтенант Кресов. Никогда раньше Кресов Глебу сам не звонил и даже не перезванивал. Впрочем, он, как обычно, не поздоровался.
— Троицкий, мне, кажется, нужна ваша помощь.
Голос его звучал почти привычно — сухо, устало — но всё же почти: было что-то ещё, неловкость как будто. Кресов и неловкость у Глеба в одно как-то не вязались.
— То есть не совсем ваша. Говорят… ваш сын…
— Что у вас случилось?
— Вы можете приехать? Я на дачах живу.
Глеб с сомнением посмотрел на Никиту. Он шмыгал носом и, устало зарывшись в одеяло, обнимал коленки. Сегодня ему лучше было бы отдохнуть. Но Кресов вдруг сказал «пожалуйста», и Глеб удивился ещё больше, дело, судя по всему, было гиблое. Он попросил прислать адрес.
По пути заехали за апельсинами, и Никита, выпросив складной ножик и начистив длинное конфетти из кожуры, скоро повеселел, а машина заполнилась цитрусовым запахом.
Дача у Кресова оказалась большая. Через забор переваливались ветки, похожие на яблоневые, и сразу от калитки начинался богатый сад. За садом был дом и увитая виноградом летняя кухня. Всё было чисто, ухоженно, одно только смущало: нигде не росли плоды.
— Неправильный какой-то это сад, — сказал Никита.
На крыльце дома стояла девочка лет пяти в белом платье. Она спокойно посмотрела на гостей, сошла с крыльца и, осторожно ступая босыми ногами по траве, скрылась за деревьями. Глеб не знал ничего о семье Кресова да и вообще мало что о нём знал, хотя они и были давно знакомы.
Он постучал в приоткрытую дверь и вошёл, придерживая Никиту за плечо. В доме было тихо, но сразу из комнаты вышел Кресов. Ему было немного за сорок. Очень высокий и широкоплечий, сейчас, без формы, он сутулился. На нём был вязаный белый свитер и подвёрнутые старые джинсы, непричёсанные русые волосы беспорядочно вились на макушке. В общем, Кресов выглядел как совсем не Кресов. Глеб попытался вспомнить, знает ли его имя.