Снилась Глебу чёрная вода, холодная и глубокая, покрытая мелкой рябью. Плеск её был лёгким, но глубина вязко тянула вниз, и он погружался, будто оцепеневший, не чувствуя ног, пока его не накрыло с головой. И тогда он открыл глаза.
Было сумрачно. Глеб лежал, окунувшись головой в мягкий густой мох. Он поднялся и увидел проеденный порослью чердак. Сперва не мог вспомнить, что это за место и что он здесь делает, а потом понял, что видел не сон и что он в Нави.
Выбравшись на улицу, Глеб узнал, что вся Навь — это лес. Некоторые дома стояли на своих местах опутанные растениями, некоторые остались полуразрушенными, других не было вовсе, как не было и калиток, дорог. Сквозь шапки листвы серебром стелился по траве свет Луны, и всё небо, сколько Глеб мог видеть, блестело от россыпи звёзд. Было красиво — так, как в Яви не увидишь — и очень тихо, только иногда стрекотали цикады.
Трава под ногами была мягкой, словно снежная подушка. Глеб пошёл вдоль Покровского озера и в прозрачной воде увидел выплывающую со дна девушку с длинными бирюзовыми волосами. Она вынырнула и сложила на берег белые руки, с интересом посмотрела на Глеба снизу вверх. Лицо было ему знакомо, но он не мог вспомнить, видел её живой или уже мёртвой: утопленницы иногда становились русалками и путешествовали из Нави в Явь через воду.
Глеб прошёл мимо и свернул в сторону школы — начать стоило с того места, где сила вросла в Навь. Ступив на твёрдое, он узнал каменку, она едва проглядывалась из травы. По каменке тянулись рельсы, на них стоял старый красный трамвайчик, но проводов над ним не было, а на месте машиниста разросся буйным цветом розовый куст.
Путь до школы был недолгим, но Глеб не спешил, смотрел по сторонам — здесь всё выглядело по-другому. Школьное футбольное поле стало теперь лесной поляной, на ней щипал траву молодой олень и причудливым узором стелились круглые шляпки опят. В центре поляны рос небольшой островок кислицы, источая лиловое сияние. Глеб осторожно подошёл ближе и присел рядом с ним. Цветы, только он коснулся их, тут же засияли ярче, выпустили энергию и погасли. Он огляделся и сразу увидел другой светящийся островок.
Кислица вела его неровно: уходила то вправо, то влево, то вовсе терялась, и Глеб задерживался, чтобы всё осмотреть. Отовсюду выныривали поглазеть белки или длинноухие зайцы, будто чуяли, что он здесь чужой, а Глеб, беззвучно ступая, шёл мимо.
Скоро он вышел к зданию драмтеатра, и понял, куда ведут цветы. Театр сейчас напоминал огромный, проеденный мхом пень, а площадь перед ним сплошь поросла белыми, светящимися в лунном свете одуванчиками. Здесь Глеб встретил маленьких детей и невольно замер, глядя на них: мальчик качался на привязанных к дереву качелях, а девочка срывала одуванчики и, смеясь, сдувала с них пух.
Когда его заметили, Глеб отвернулся. Сбоку от драмтеатра стояла пятиэтажка, где он когда-то жил с Верой, где она родила Никиту и где умерла — цветы нестройно тянулись туда. У дома не было крыши и части стен, и весь он был полон сирени — Глебу пришлось пробираться по лестнице среди её густо цветущих кустов.
Он вошёл в квартиру. Над головой было ночное небо. Сирень сладко пахла, а по полу стелилась трава, и тишина стояла глухая. Кислица здесь росла повсюду: на подоконнике, на кресле, в вазе для фруктов, а в спальне она покрыла всю кровать. Так странно и страшно было находиться здесь. Глеб собрал энергию во всех комнатах, а на кровать повалился спиной и лежал в музыкально тающем свечении. Надеялся, что сила заберёт его с собой, но она не забирала. И тут он услышал голос:
— Глеб?
Он закрыл глаза. Боялся увидеть её и в то же время хотел больше всего. Вера подошла к кровати, легла на самый краешек, и он ощутил почти невесомое, прохладное прикосновение кончиков её пальцев к лицу, будто мотылёк пролетел близко от кожи. Глеб не выдержал и повернулся, сразу увидел её карие глаза — такие добрые-добрые, как и всегда были. На ней было длинное жёлтое платье, в котором её похоронили, а в светло-русых волосах светились цветки кислицы. Глеб знал, что коснётся их — и всё закончится, но не касался, лежал и смотрел на неё, а она смотрела на него.
— Я очень скучаю, знаешь… — сказал он.
Вера улыбнулась, погладила его по щеке, но так тепло на этот раз, так осязаемо, что Глеб провалился в прикосновение и увяз в нём, словно в сладком сне. Он потянулся навстречу её рукам.
— Это ничего, — сказала Вера. — Ты только не жалей и никого не вини. Ведь теперь есть Никита.
Слова о сыне всколыхнули сон, и Глеб понял, что если не выберется сейчас, то совсем забудется, и никакая сила его уже не вытянет. Он закрыл глаза и ласково поцеловал Веру в лоб, проведя ладонью по её волосам. Цветки погасли, и с пальцев истаяла лиловая энергия.