Глава седьмая.
Эвитан, Лютена — окрестности Лютены.
1
На потолке ветвятся трещины. А на головы несчастных низвергается смерть. У нее много слуг. Камней в змеевом подземелье — видимо-невидимо…
— Рунос! Очнись, родной мой!.. Сто змей и одна ведьма, да кто здесь целитель — ты или я⁈
На идеальном потолке — никаких трещин. Кроме разве что дурацкой лепнины — полуголых языческих божков. Бодро дуют в трубы и рога. Больная фантазия то ли архитектора, то ли заказчика. Или обоих.
— Рунос!..
Бездонные черные очи, прилипшие ко лбу смоляные кудри… Жанна. Это — опять Жанна, хоть прежде на ее лице Рунос и не видел такой тревоги. Даже когда принцесса причитала о Башне. Откуда сбрасывают тех, кого за Южным Морем считают грешницами.
— Рунос, любимый!
Что еще плещется в бездонных агатовых глазах? И откуда на смуглых щеках прозрачные дорожки? Жанна плакала? Когда ее не видит никто, кроме бесчувственного тела?
— Не умирай!
И не собирался. Да что с ней?
— Жанна, я жив… — целитель только тут сообразил, что смотрит внутренним взором. И поспешил открыть глаза.
— Рунос! — принцесса всхлипнула, жалко и некрасиво шмыгнув носом. Как крестьянка, а не…
Ткнулась носом ему в камзол.
— Я жив, Ваше Высочество, — выдавил ее любовник. Пытаясь осторожно высвободиться и встать.
Тонкие, сильные пальцы стиснули его плечи:
— Еще раз назовешь «Высочеством» — убью сама, понял⁈ — Рыдания смешались со злостью. — Ты!..
— Конечно… Жанна. — Привычно сжать ее руку. Привычно коснуться губами ее сладких губ. Сделать то, что раньше было игрой, а теперь стремительно становится подлостью.
Зачем, принцесса?
— Я должен идти, Жанна…
— Всё еще? Ты — едва жив…
— Я — целитель, помнишь? — чуть улыбнулся Рунос. Но ответной улыбки не дождался. — Я могу вылечить себя сам. И очень быстро.
Сам он улыбается искренне или нет? Маска так приросла, что не снять. Игра в любовь безопаснее самой любви — кто же этого не знает? А любить всех (ну, почти) и свое служение куда легче, чем одного-единственного человека.
Не лги самому себе, целитель. Ты предпочитал закрывать глаза на очевидное. Потому что предать может любой, но куда страшнее — если близкий, родной человек. И ты решил, что близких у тебя больше не будет. Ты так боялся вновь оказаться преданным, что предал сам. И даже этого не заметил.
— Я должен идти. Нужно спасти людей — они сейчас в беде.
Он может ей это сказать. Теперь знает, что может.
— Никто не войдет в мою спальню до обеда, — сквозь закушенные губы прошептала Жанна. Лицо — будто она клянется.
А еще — не сводит глаз со спешащего к окну любовника.
— Слышишь? Никто не войдет до обеда, а если нужно — и до следующего дня.
К счастью — полдворца видело, как целитель «тайком» шел в спальню королевской сестры. Искать его станут именно здесь.
Рунос всё же остановился на миг. Чтобы вновь коснуться губами ее губ.
Жанна прильнула к нему всем телом. Понимает ли, что сейчас делится теплом? Да наверняка!
Миг — чтобы отстранить ее. И еще один — перемахнуть подоконник. Оставляя позади нелюбимую и, как вдруг оказалось — любящую женщину.
2
Сталь клинка, поднесенного к губам Юстиниана, осталась сухой. Он не дышит. И судя по остывающему телу — уже давно.
По лицу Диего двумя ручьями бегут злые слезы. А само оно — застывшая маска. А еще брат молчит — и это страшнее всего.
На его щеках — слезы. И кровь на подбородке Октавиана — из давно прокушенной губы. Что же за чудовище сама Элгэ, если не плачет? И для этого уже не нужно кусать губы.
— Октавиан, понесешь девушку. Диего, если будет нужно — поможешь ему. — Сухие отрывистые команды. Только так.
Мальчишки могут не подчиниться — на грани оба. Элгэ сама в их возрасте — не подчинилась бы.
— Я возьму ребенка. Уходим!
Октавиан лишь глянул куда-то перед собой. Не на Элгэ — мимо. В пустоту. Заледенелым взглядом — чем-то напомнившим Валериана Мальзери.
Но покорно поднял Эйду и понес к выходу. А вот родной братишка не тронулся с места.
— Мы не можем оставить здесь Тиана!
Ответных слов не произнесут ни Октавиан, ни валяющаяся без сознания Эйда. Значит — скажет Элгэ. И пусть ее за это проклянут. Все, включая ее саму!
— Его некому нести. — Слова — тяжелые, холодные — неотвратимо ложатся на плечи. Придавливают к земле. К залитому кровью каменному полу. Давят. Безвозвратно ломают что-то в душе. — Мы должны спасти живых.
— Я понесу его! — Диего — настоящий сын их отца и брат Элгэ. Но ему — всего тринадцать.
— Ты его не унесешь, — Октавиан уже у выхода, не оборачиваясь, ледяным голосом разделил с Элгэ неподъемный груз. И тот разом придавил вдвое против прежнего. — Мы должны уходить.
— Нужно уйти! — Мирабелла всё это время дрожала на руках Элгэ скорчившимся комочком — не таким уж легким, надо сказать. А теперь испуганно забарахталась. Мертвой хваткой вцепилась илладийке в плечи. И враз сделалась еще тяжелее! — Нужно уйти! Уйдем!
Элгэ краем глаза поймала болотно-зеленый взгляд девочки. И отшатнулась. Что-то потустороннее мерцает в зловещих изумрудных глазах.
Илладийка впервые поняла, почему ведьмам приписывали такие очи. Обманчивая зелень лесной травы… она так густо растет над трясиной!
— Да… — Диего выдержал приказ и сестры, и кузена. А теперь дрогнул под взглядом ребенка. Сколько ей — года четыре? Вряд ли больше. — Да, надо идти…
Последний взгляд назад.
Залитые кровью камни. Мертвые вперемешку с умирающими. Угасают стоны, чадят факелы.
Черный алтарь с белокурым юношей! Мертвым. Они не стали снимать его с алтаря. Так лучше — Юстиниан хоть не среди этих.
— Идем! — Мирабелла торопит — и она права. Идти нужно.
Трясущееся подземелье так или иначе обрушится и похоронит жертву вместе с палачами. У Юстиниана будет огромная могила.
Не разделить бы ее им всем!
3
Серая глыба не нашла другого места. И намертво перегородила дорогу.
Душное облако каменной пыли еще не рассеялось. Змеев булыжник свалился здесь совсем недавно. Не потеряй беглецы столько времени на бой со жрецами-палачами — успели бы. Может — на волю, может — под каменную смерть. Впрочем, она от них теперь не уйдет. Если не отыщут другой выход. Причем — очень быстро!
— Назад! — Элгэ рванулась обратно.
Мирабелла прильнула намертво — ручки только что не душат.
Ни Октавиан, ни Диего не возразили — и хорошо. Хоть это. Хуже — если бы сунулись отодвигать камень весом в полсотни лошадей. Или бешено заколотили кулаками в стену.
Обойти, отыскать иной путь? Шагов на сто назад — точно нет других коридоров. Потерять столько времени — почти смертный приговор, выжить — ничтожные шансы.
Но иначе не будет и этого.
Солнечная Богиня, прародительница Илладэнов, не дай твоим праправнукам и их спутникам сгинуть в обиталище змеиного демона! Позволь вновь увидеть твою утреннюю зарю и лучистый взор. И звездные глаза твоего супруга-Ночи. Если суждено умереть — пусть на воле, под бездонным небом! Смилостивься, Пресветлая! Родная праправнучка просит…
Нет! Элгэ едва успела рвануть за руку Октавиана.
Девочка на плечах замедляет ход. А что еще хуже — может стать жертвой вперед спасительницы. Но бежать с нею на руках по трясущемуся коридору — смерти подобно. Для обеих! Увы, но малышка весит с четверть Элгэ — не меньше.
А Октавиан и вовсе движется втрое хуже против обычного. Хоть Эйда Таррент — наверняка легче Элгэ Илладэн. Хотя бы потому, что ниже…
Они убегают от подземелья, а серые стены не желают отпускать. Чудо уже, что беглецов до сих пор не задело. С грохотом рушатся чудовищные глыбы, с потолка сыплются камни! Малейшего хватит, чтобы убить на месте…
Мирабелла отчаянно раскашлялась — от очередного серого удушливого облака. Где же этот поворот⁈ Не тот, где мчались всего несколько минут… или час назад. Тот перегородило гигантским камнем — фантазией древнего строителя. Зодчий сотни лет как в могиле, а теперь по его милости здесь сдохнут еще пятеро ни в чём перед ним не повинных людей! Нельзя было склеить камни поустойчивее?