У Жана не было часов, так что он не мог определить, как долго он ждал. Один раз ему показалось, что он слышит голоса, но никто не вошел. Он сидел, крепко сжимая в руках письмо. На коленях у него лежала скрипка. Она выглядела неуклюже и странно. Он вздыхал, ругался и нервничал. Хоть бы скорее пришла эта женщина: может же она подумать, что есть люди на свете, кроме нее.
От волнения у него выступили слезы. Он выругался по этому поводу. Он взглянул на цветы в саду, и у него явилось пламенное желание, чтобы все его прошлое — его игра на скрипке, встреча с Теодором, приход сюда — рассеялось, как сон.
— Боже мой, Боже мой! — восклицал он безнадежно. Подняв руку, он ощутил сквозь тонкую перчатку влажность своих глаз.
Дверь отворилась, и в комнату вошла Ванда де Кланс. С первого взгляда на нее Жан почувствовал большое облегчение. Он ожидал ледяного величия и суровой, гордой холодности. Вместо этого он увидел очень маленькую женщину, нарядно одетую, с крашеными волосами и очень блестящими зелеными глазами. У нее был вздернутый нос, и вообще, если не считать легкого оттенка демонизма во взгляде, она была очень обыкновенной. Как истинный француз Жан восхитился ее прекрасной фигурой, нарядным платьем и крашеными волосами. Ванда с любопытством посмотрела на него. «Какое забавное существо», — подумала она.
— Мой слуга сказал мне, что у вас есть для меня известие от Теодора Шторна? — сказала она громко.
— Да, письмо, — забормотал Жан.
Он подал записку и в этот момент сразу почувствовал убожество своих перчаток.
Пока Ванда читала письмо, он, поспешно сорвав перчатки, следил за ее лицом. Что она скажет? Что она сделает? Она взглянула на него, встретила его взволнованный взгляд и улыбнулась.
Жан испустил глубокий вздох и бессвязно заговорил:
— Я долго ждал, я измучился ожиданием. Ждать здесь, в этой комнате, настоящая пытка! Одни только эти цветы… эти цветы…
Он остановился, протянув руки. Его напряженное лицо выражало страшное беспокойство, страх и надежду. Ванда взглянула на него с состраданием.
— Итак, господин Виктуар, — сказала она по-французски, — вы мне сыграете?
Жан дрожащими руками открыл футляр скрипки. От нее не ускользнули его длинные белые пальцы.
«Пальцы и прическа у него как полагается», — решила она про себя.
Она была несколько смущена настойчивостью просьбы Тео. Ей предстоял очень хлопотливый сезон. Положение Рудольфа обязывало ее к большим приемам, и ей вовсе было не так легко, как воображал Тео, вывести в люди нового скрипача.
— Эта комната слишком мала, — решительно заявила она. — Вам лучше будет играть в одной из гостиных.
Жан следом за ней поднялся по лестнице и вошел в просторную комнату.
Она села на белый с золотом диван и указала ему рукой место, где встать.
— Немного дальше, вон там, у окна, — заявила она. — Скажите, может быть, вам нужен аккомпаниатор, мсье… мсье Виктуар?
— Нет, я буду смотреть на вас, — прямолинейно ответил Жан.
Ванда снова улыбнулась. В своем письме Тео не сообщал никаких подробностей о Жане; поэтому у нее не было ни малейшего представления о том, кто такой и откуда явился этот рыжеволосый молодой человек с явно музыкальной внешностью. Она только поняла, что Тео берет на себя материальную сторону дела, а она должна только организовать концерт.
Жан взмахнул смычком, затем вдруг остановился и опустил руку. Со своей удивительной интуицией, той интуицией, какой обладает всякий самолюбивый и чуткий человек, он разгадал ее мысли.
— Мсье Шторн прожил у меня пять, почти шесть недель, — сказал он отрывисто. — Он сломал себе ногу. Ему…
— Что такое? — вскричала Ванда. — Что вы говорите, мсье Шторн был болен? Где? Когда?
— У меня, — сказал Жан, как будто эти два слова давали исчерпывающие объяснения. Затем он продолжал: — Я нашел его однажды утром. Он, очевидно, отправился на прогулку и, упав с какой-то скалы, сломал себе ногу. Доктор Мейерберг его пользовал, и сегодня утром мсье Шторн уехал. Он поправился. Нога совсем зажила. Мы с ним друзья, и так как он познакомился с моей игрой, он дал мне письмо к вам.
Он закрыл глаза, поднял скрипку и слегка коснулся смычком струн. Затем он открыл глаза, тревожно взглянул на Ванду и заиграл совсем банальную вещь — «Экстаз» Томэ. Но в эту вещь он вложил новое содержание, которое заставило ноты трепетать, говорить и страдать по-новому.
Его волосы пылали, его тонкие белые пальцы дрожали, он играл чудесно, неистово и безрассудно, одну вещь за другой — пламенного Сарасате, Рубинштейна — влюбленного, болезненного, скорбного и страстного, Каминаде — поток смеха и волны огня, Сен-Санса — изысканного, ясного и звенящего. Он играл, как будто владея своей музыкой: он был бесчувствен для внешнего мира.