Какое безумие! Совершенно невероятно! Конечно, она не остереглась малознакомого человека. Такие происшествия бывают в книгах, но не в реальной жизни; во всяком случае, они не случаются с такими женщинами, как она. Она пробовала все обдумать. В ее памяти встали деликатные и в то же время тягостные насмешки Ванды. Ванда утверждала, что Жан очень низкого происхождения. Ирэн даже не думала об этой стороне дела до сегодняшнего дня. Она знала Жана только как талант, которого никто не знал, пока Теодор Шторн не открыл его. Она глубоко вздохнула. Она отчасти считала себя оскорбленной: ведь этот человек целовал ее и заставил ее принять его поцелуи. Против ее воли? Она прижала ладони к лицу. В этих длительных поцелуях молодость призывала молодость. Ей было стыдно, но она была счастлива.
О! Это совершенно невозможно! Абсурд! Ванда права. Ирэн устало откинулась на подушки. И пока она лежала, вглядываясь в темноту, которая, казалось, колыхалась и плыла перед ее глазами, она испытала неожиданное ощущение, словно укол в боку.
— О! — сказала она почти вслух, и веки ее слегка задрожали. Она не могла бороться с трепетом, который охватывал ее при воспоминании о сильных объятиях Жана, когда он ее целовал. Она лежала и не могла заснуть, погруженная в свои воспоминания.
Ни одна женщина с сильно развитой эмоциональной стороной не просыпается утром без сознания собственного легкомыслия. Ирэн, застенчивая и сдержанная, проснулась с чувством неведомых возможностей, которые ей мог принести этот день. Чего должна была она желать от него? Новой встречи, письма, визита Ванды? Но… в одиннадцать она призвала к себе управляющего и попросила его приготовиться сопровождать ее, Карла и няню в Гогенау, там она собиралась осмотреть принадлежащее ей имение. Она была в отъезде четыре дня — четыре дня, в течение которых она играла с Карлом, много гуляла в одиночестве и прочла от доски до доски только что купленные три книги. Воспоминание о Жане стало рассеиваться. Она смеялась немного над собой, вспоминая ту ночь, когда лежала без сна. Она хотела остаться на неделю в Гогенау. Отель был очень комфортабельный, а погода стояла упоительная. Но на третий вечер ее охватило внезапное желание ехать домой. Казалось, весна все заливала вокруг себя. Ирэн чувствовала быстрый бег крови в своих жилах и страстно желала вернуться в замок, с его лесом, мягким сумраком и тишиной.
Раз или два во время своей поездки она думала о Жане и о поведении Ванды в тот день. Совершенно непонятно, как могла она не почувствовать того же, что Ванда. Со скучающим видом она разрезала книгу. Какой оригинальный сюжет!
В таком душевном состоянии она получила письмо Жана. Она прочла его и улыбнулась. Принять все это к сердцу так, как он делал в своем письме? Право, это было большим искушением. Она ответила на следующее утро, — вернее, продиктовала письмо своей секретарше; она просто сообщила, что сейчас находится в отъезде и слишком занята, чтобы принимать посетителей.
— Подписаться за вас? — спросила секретарша. Ирэн, наклонившаяся в этот момент над горшком с гиацинтами, подняла голову.
— Да! Впрочем, нет. Отложите в сторону, я потом подпишу, — сказала она.
Такого рода вежливость, после всего, ни к чему не обязывала.
Ванда прислала ей два билета на концерт Жана, который должен был состояться через неделю, с коротенькой запиской, в которой просила Ирэн прийти к ней обедать перед концертом, прибавив с целым рядом восклицательных знаков следующую фразу: «Чтобы хорошенько подкрепиться перед предстоящим испытанием при встрече с вашим талантливым обожателем».
ГЛАВА XIX
До самого концерта Эбенштейн не давал Жану покоя. Он со всеми его знакомил, устраивал обеды и завтраки с его участием и вообще всячески выводил его в свет. Газеты заговорили о нем, репортеры стали помещать заметки.
Жан много смеялся, болтал и пил. К концу недели он заметно похудел. Он очень мало ел и жил все время за счет своих нервов. «Ирэн! Ирэн! Ирэн!» Это была его единственная отчетливая мысль. Даже его концерт утратил для него всякий интерес. Ее письмо на машинке, написанное секретаршей, взбесило его до последней крайности, но все же он не расставался с ним.