— Куда ведет эта дверь? — спросил Жан, показывая на массивную черную дверь, обитую железом.
— В склеп. Если хочешь, я попрошу Генриха открыть ее.
— Нет, не стоит, — поспешил ответить Жан. Он смотрел со страхом на эту мрачную дверь.
Вздох облегчения вырвался у него, когда они вышли из подземелья. Солнце ярко сияло, как бы желая их вознаградить за минуты, проведенные в мрачном замке. Они шли теперь по единственной улице деревни, прилегающей к замку; ее пересекала железная дорога. Ирэн, смеясь, рассказывала Жану, что, когда появлялся поезд, то ему предшествовал сторож с колокольчиком, предостерегая жителей.
— Какой ужас! — вырвалось у Жана.
В нем росло отвращение к этому месту. До отъезда в Гамбург оставалось еще тринадцать дней. Он вдруг вспомнил число; в этот самый день Аннет должна была вернуться в Вену из Будапешта. За последние месяцы он едва помнил о ее существовании; теперь, среди этой однообразной жизни, ее образ живо представился ему. Им было хорошо вместе. Она так быстро приспосабливалась к его настроению; он вспомнил танцевальную залу и кабаре, помещающееся с задней стороны Городского театра.
Она будет его искать сегодня вечером и не найдет. Она ему писала, но ее письма были очень неразборчивы, и он только мельком просматривал их.
— Тебе пора начать свои упражнения, — сказала Ирэн через плечо. — Ты можешь играть здесь в лесу; я обещаю, что не буду тебе попадаться на глаза и не пророню ни звука. Мне хочется послушать.
Жану хотелось остаться одному; он не разбирался в этом чувстве, но оно у него появилось после того, как он расстался с Аннет.
— Я вернусь домой, — сказал он, — и поиграю часок, а после завтрака еще два часа.
Он быстро ушел, а Ирэн продолжала лениво любоваться бирюзовым небом и изумрудными листьями и спрашивала себя, что это — безрассудство или упоение, когда отсутствие одного человека лишает весь мир его очарования.
Когда она вернулась в отель к завтраку, Жан ждал ее с беззаботным и веселым лицом. Музыка разнежила его, и он думал теперь о будущем: концерты, шумный успех, Гамбург, Берлин, Париж рисовались его воображению. После завтрака он стал снова упражняться, пока Ирэн писала письма. От Карла пришла открытка, с изображением медведя и очень маленького мальчика, а на оборотной стороне рукой Анжель было приписано: «Сердечный привет».
— Твоя сестра прелестное существо, — сказала Ирэн Жану, когда он, наконец, усталый и довольный, бросился в кресло подле нее.
— В ней нет шика.
— Жан, ты невозможный человек. Неужели это имеет для тебя значение?
— Конечно, имеет. Я обожаю тебя потому, что твои волосы так колышутся, и за то, что ты такая стройная и благоуханная.
— Неужели только за это?
Он весь еще был под влиянием музыки.
— Когда ты на меня смотришь вот так, какой-то магнит притягивает меня к твоим губам.
— Теперь, когда у меня так ясно на душе, мне хочется, чтобы ты рассказал мне про свою жизнь дома, — сказала Ирэн с очаровательной улыбкой, тщетно стараясь привести в порядок свои волосы. — Я так мало знаю о тебе.
Взглянув на нее, он заложил ногу на ногу и обхватил колени обеими руками.
— Представь себе семейство, состоящее из отца, матери и, как полагается, двух детей, — начал он шутливо. — Как видишь, милое семейство и вполне французское. Для нашего описания хватило бы двух томов. Отец семейства — профессор… (описание было несколько приукрашено, но выходило очень хорошо) мать семейства, и наконец, самое главное Анжель и я.
— Как все это ново для меня, — сказала Ирэн.
Жан улыбнулся.
— Я был в то время худенький, несчастный и никем не понятый. Это было обыкновенное семейство, обремененное всякими заботами, больше всего о ренте. Я не мог больше выдержать и удрал в Париж, хотя и был беден как церковная крыса. Мы все стремимся в Париж, этот рай нашей мечты, где голодают и зачастую даже умирают, но куда тем не менее все продолжают пламенно стремиться. — В его зеленых глазах промелькнула грусть. — Я не хочу думать о Париже, — сказал он вдруг, — давай пить чай, а потом пойдем туда, — как это называется, — где сейчас музыка.
В этот день играл военный оркестр в павильоне по другую сторону залива, во Фленсбурге.
Жан рассматривал германских офицеров. Все они были высокие, голубоглазые, с коротко остриженными густыми волосами.
— Ты должен быть сегодня таким же немцем, как твоя жена, и съесть бутерброд специального приготовления. Это превосходная закуска.
Бутерброды оказались действительно превосходными. Они состояли из ломтиков черного и белого хлеба, намазанных маслом, с очень вкусными вещами.