— Ты еще спрашиваешь?
— Счастливее, чем раньше? — настойчиво продолжал он, пристально смотря ей в лицо.
— Бесконечно.
Он встал, взял скрипку и начал играть у ее ног. Казалось, звуки скрипки просили, молили о чем-то. Раздался последний чарующий аккорд. Жан встал и поцеловал Ирэн.
— Скажи мне, милый, что в тебе преобладает — музыкант или человек?
Он притянул ее лицо к себе.
— Когда ты такая, как сейчас, я весь человек, весь твой и в то же время полон музыки. Все, что я чувствую, чем живу, нераздельно связано с моей любовью и искусством.
Руки Ирэн обвили его шею.
— Я так бы хотела, чтобы ты остался навсегда таким, как сейчас, — прошептала она. — Мой навсегда, такой близкий, как никогда!
— Я неисправим, — вдруг вскричал Жан. Он вскочил и посмотрел на нее. — Я так чертовски слаб. Меня все привлекает, в особенности плохое. — Порыв откровенности, свойственный впечатлительным натурам, овладел им. — Даже если я совершаю какой-нибудь нехороший поступок, я потом не раскаиваюсь; никаких угрызений совести. Мне только хочется не видеть вещей, которые меня соблазняют.
Ирэн засмеялась.
— Милый, что ты говоришь?
— Это правда, — ответил он. — Если я причиню тебе горе, ты простишь меня?..
Она погладила его волосы.
— Я нелегко забываю, — сказала она с грустью, — но мне кажется, что ты и я — одно целое, и я не могла бы с тобой расстаться. — Она прижалась к нему. — Разве ты боишься за свою свободу? Неужели эти дни показались тебе скучными, мой любимый?
В минуту он очутился перед ней на коленях; он клялся, что эти недели пролетели, как час. Чувство уныния, скука, однообразное солнце и море — все было забыто. Шенбург стал тем раем, каким он казался Ирэн. Увы, как скоро придется отсюда уехать! Несмотря на все ее старания, он никак не мог примириться с этим. Завтра опять Гамбург и вся обычная сутолока. Как странно, что мысль об отъезде всегда заставляет с особой грустью думать о покидаемых местах; лишь только тронется поезд и знакомый, надоевший пейзаж унесется вдаль, мы сразу припоминаем массу вещей, которые нам нравились, и грустим до следующей остановки. Следя за удаляющимся берегом и лесами Шенбурга, Жан мысленно говорил себе, что лучшие часы своей жизни он провел там; в то же время он сгорал от нетерпения попасть на пароход и страшно боялся опоздать. Ирэн, побледневшая, грустная, наблюдала за ним, стоя у борта. На пристани он все время нервничал и бранил швейцара — к счастью, по-французски — за то, что у одного из чемоданов развязался ремень. Ей казалось, что жизнь слишком коротка, чтобы раздражаться из-за таких пустяков.
Наконец Жан пришел и сел около нее; он был опять в прекрасном настроении и улыбался.
— Слава Богу, вот мы и на месте. Мы все-таки попали на этот благословенный пароход.
— А ты так сердился, когда я остановилась, чтобы завязать вуаль, горячка! Ну, все равно. Я думаю, ты можешь быть теперь доволен. Вероятно, это твой метод жизни, хоть и не очень приятный.
— Нет, нет, — проговорил Жан. — В данном случае ты неправа. Что касается меня, то я люблю делать все скоро, как мелочи, так и серьезные дела. Таков уж мой характер. И по-моему, это лучше всего. Разве ты не заметила, как торопился этот швейцар?
— Да, дорогой мой. Я дала ему на чай, чтобы утешить его оскорбленные чувства после того, как ты на него кричал, и он сказал мне: «Сейчас вы увидите, сударыня, что называется быстро работать».
— Но ведь я тоже дал ему на чай! — воскликнул Жан.
Он был смущен этим двойным расходом. Но с приближением к Фленсбургу он становился все веселее. Тут он опять начал нервничать из-за поезда, багажа и билетов; больше всего его смущало то, что он так плохо говорит по-немецки.
«Неужели все медовые месяцы кончаются ссорами из-за железнодорожных мелочей?» — мысленно спрашивала себя Ирэн. Она вопросительно смотрела на Жана, вступившего в пререкания с какой-то внушительной фигурой в ярко-красном мундире. Наконец, поезд тронулся. Переезд в Гамбург длился три часа.
В Неймюнстере Жан увидел плакат со своим именем. В Альтоне тоже были афиши. Он перебирал пальцами волосы и с восторгом смотрел на афиши, думая о том, что бы сказали эти люди, если бы знали, что Жан Виктуар — это он.
— Я очень люблю видеть свою фамилию напечатанной, — сказал он Ирэн.
Она посмотрела на него, отведя глаза от журнала.
— Какой ты ребенок, — сказала она ему.
Ему хотелось говорить о себе. Подсев к ней и взяв у нее журнал, он поцеловал ее.
— Где ты будешь сидеть на моем концерте?
— Я сяду так, чтобы ты мог видеть меня и играть для меня.