— А вдруг немцам не понравится моя игра?
Она рассмеялась.
— Дорогой мой, немцы понимают и ценят искусство больше всех других наций.
— Ну, не больше французов. — В тоне его голоса почувствовалась враждебность. — Разве ты со мной не согласна?
— Не все ли это равно?
Он возразил упрямо:
— Я не считаю себя квасным патриотом, но я говорю очевидную истину.
— Не станем спорить, милый; сколько бы мы ни спорили, ты останешься французом, а я немкой. Такими мы родились и оба, естественно, гордимся своим отечеством.
— Германия обязана Франции своим пониманием искусства. До войны 1870 года она не имела представления о красоте.
Ирэн положила ему голову на плечо.
— Сейчас мир, мой милый, и я не хочу с тобой воевать, даже если бы все нации взбесились. Бросим это.
Он все еще не мог успокоиться.
— Разве ты не понимаешь, — начал он, но в это время, к счастью для Ирэн, поезд подъехал к Гамбургу.
— А вот и наш Эбенштейн! — сказал Жан и стал махать рукой из окна. — Он нас встретил; очень мило с его стороны, не правда ли?
Ирэн охотно отказалась бы от присутствия Эбенштейна: ей не нравилась его слишком шумная галантность и фамильярность с Жаном. Но все-таки он был его импресарио, и приходилось мириться с его присутствием.
Она вышла из вагона. Эбенштейн, в великолепном цилиндре, слегка съехавшем набок, низко кланялся ей.
— Добро пожаловать, добро пожаловать в Гамбург, графиня. Я уже заказал для вас комнаты в «Атлантике».
— Я всегда останавливалась в «Четырех временах года». Я думаю, мы и на этот раз отправимся туда. Благодарю вас, г-н Эбенштейн.
— Но ведь «Атлантик» гораздо более шикарен и моден.
— Мы все-таки лучше остановимся в «Четырех временах года». Я так хорошо знаю эту гостиницу.
Она зонтиком сделала знак носильщику. Эбенштейн в замешательстве стал описывать Жану прелести «Атлантика», но, когда Ирэн подошла к автомобильной остановке и велела шоферу ехать в «Четыре времени года», он замолчал.
Жан последовал за ней.
— Скажи, ради Бога, почему ты не захотела ехать в «Атлантик»? — спросил он, махнув рукой Эбенштейну. — Он говорит, что там очень шикарно, и все там останавливаются.
— Американцы, да, — проговорила Ирэн. — Но «Четыре времени года» более солидная и вообще прекрасная гостиница. Я всегда в ней останавливалась.
— Я бы желал, чтобы ты была более любезна с Эбенштейном. Я уверен, что он заметил твою холодность. В конце концов, я всем обязан этому человеку; он вывел меня в люди. Не следует это забывать.
— Какие глупости ты говоришь, Жан! Каждый импресарио с удовольствием взял бы на себя эту роль. Эбенштейн вполне приличен, когда он на своем месте.
— Хорошо, но ты по крайней мере…
— Поверь мне, Жан, что я знаю, как себя вести с людьми. Со стороны Эбенштейна было бестактно заказывать для нас комнаты.
По дороге в гостиницу Жан мрачно молчал. На лестнице их встретил управляющий.
— Графиня, — начал он любезно.
— Я больше не графиня фон Клеве, — объяснила Ирэн. — Я приехала с моим мужем, Жаном Виктуаром. Можете вы нас приютить?
— Да, да, конечно. — Маленький человек указал им на входную дверь. — Комнаты номер 20. Вы всегда в них останавливались.
В вестибюле была вывешена огромная афиша, возвещающая о концерте Жана. Когда Ирэн увидела свою фамилию на стене, ею вдруг овладело неприятное чувство. Ей это казалось унизительным. Она вздохнула, когда лифт остановился на втором этаже. Комнаты были прекрасные, с великолепной ванной.
— Ну, разве здесь не хорошо? — спросила она Жана, смотря на него.
— Должно быть, очень дорого.
— Ах ты, ворчун! Не умеешь ничем быть довольным.
Она поцеловала его.
— Эбенштейн сказал, что заедет после завтрака поговорить о делах.
— Придется с этим примириться, — ответила Ирэн и рассмеялась коротким смехом. — Ты больше не мой, теперь ты принадлежишь Эбенштейну и большим розовым плакатам. А я соломенная вдова во время медового месяца. Печальная участь! Я хочу выйти за покупками, пока ты будешь разговаривать с Эбенштейном.
— Но ведь он пригласил нас обоих пойти с ним вместе куда-нибудь.
— В «Альстер-павильон»?..
— Да, именно.
— Мы встретимся там, вероятно, к чаю. «Альстер» — это огромный ресторан с оркестром и кафе, выходящим на улицу. Его видно из окна.
Жан посмотрел в окно. Река сверкала и переливалась. По тротуарам, окаймленным деревьями, проходили изящно одетые женщины; по другую сторону оркестра он увидел большое куполообразное здание, обращенное задней стороной к реке. Вдоль всего фасада были расставлены столики и стулья. Доносились отдаленные звуки музыки. Жан нашел, что Гамбург — прекрасный город.