— Стас... ты в порядке? — нарушила молчание Настя.
Тёма молчит. Он знает меня лучше, сейчас не трогать.
— Не трогай меня, — шиплю я сквозь зубы.
— Это ещё не конец, — добавляет Тёма.
Я встаю. Стол переворачивается. Стаканы падают. Вода разливается по деревянному полу. Словно слёзы, которые я не могу выплакать.
Тёма с Настей переглядываются. Они понимают, что я на грани. Но они не останавливают меня. Потому что знают: если они попытаются сейчас, я раздавлю и их тоже.
Мы вышли на улицу. Дождь усилился. Капли хлестали по коже, словно пытаясь охладить мою ярость.
Но ничего не помогало. Я был огнём. Бурей. Громом.
Подошёл к стене кафе. И ударил по ней кулаком. Раз. Два. Три.
Громко. Больно. По-настоящему.
Каменная кладка не поддалась. Зато моя кожа сдалась. Кровь выступила на костяшках пальцев. Тёплая. Густая. Как будто моя плоть пыталась вырваться наружу, потому что внутри меня уже давно не было места ни для чего, кроме боли.
— Ты чего, блядь?! — Тёма подошёл первым.
— Стас… — Настя осторожно подошла и коснулась моего плеча. — Пожалуйста, не надо так. Нам нужно всё хорошо обдумать. Возможно, она действительно счастлива.
Я не ответил. Просто посмотрел на них. Как будто они были частью мира, который я теперь ненавидел.
-Она моя! Моя! Никому, блять, не отдам.
Забыла меня — так вспомнит. Не захочет — заставлю.
Я пошёл к машине. Они шли следом. Молча. Потому что теперь они понимали: я не из тех, кого можно остановить.
Терапия
Артём.
Мы вернулись в Хамовники.
Молча.
Потому что знали: если заговоришь, он снова может взорваться.
А слова были бы неуместны.
Припарковав машину, мы ещё несколько минут просидели внутри.
Просто слушали, как дождь барабанит по крыше.
Капля за каплей.
Боль за болью.
Но потом я всё-таки посмотрел на него .
На окровавленные костяшки пальцев.
На взгляд, который уже не просто потерянный — а почти безумный .
И понял:
он не просто любит её.
Он одержим .
И эта одержимость начинает его съедать.
А значит, нужно было разрушить стену , пока она не стала крышкой его гроба.
— Ну что, друзья? — сказал я, закрывая дверь квартиры. — Кто за первый бокал?
— Ты серьёзно? — спросила Настя, садясь на диван рядом со Стасом. — Он же чуть не разбил стену голыми руками. Бойка, не усугубляй, пожалуйста.
— Именно поэтому, — ответил я, подходя к бару. — Значит, ему нужно нечто большее, чем вода или советы.
Я достал бутылку «Macallan 18 лет выдержки».
Дорогую.
Старую.
Серьёзную.
Ту, которую держал для особого случая.
— Не уверена, что алкоголь — лучший способ, — пробормотала Настя, наблюдая за мной. — Мы ведь не знаем, как он воспримет это сейчас.
— Да ладно тебе, — я налил три стакана. — Это даже не алкоголь. Это терапия .
Лучшая из всех возможных.
Ведь если человек переживает потери, то лучше всего говорить с ним на одном языке.
На языке боли. Или на языке хорошего виски.
Выбор за нами.
Стас сидел на диване.
Не двигался.
Смотрел в одну точку.
Его руки всё ещё были в крови.
Я подошёл к нему.
Поставил перед ним стакан.
Налил щедро.
Без сахара. Без воды.
Чистый удар по горлу.
Чистый выход из себя.
— Пей, — сказал я.
Он поднял взгляд, и в его глазах сквозила борьба. Я видел, как внутри него сражались надежда и отчаяние. Он словно хотел сказать что-то важное, но слова застревали, как ком в горле.
— Знаешь, — продолжил я, пытаясь разрядить атмосферу, — иногда алкоголь — это единственный способ, чтобы заглушить все эти мысли о том, что ты не можешь изменить.
Настя, всё ещё настороженная, скрестила руки на груди.
— Я не уверена, что это сработает, — тихо произнесла она. — Мы должны найти другой способ.
— А что ещё нам остаётся? — ответил я, чувствуя, как напряжение в комнате растёт. — Мы должны сделать что-то, пока он не ушёл слишком далеко от нас.
Стас медленно поднял стакан, и в этот момент я заметил, как его рука дрожит.
— За что пьём? — спросил он, и в его голосе звучало что-то, что заставило меня замереть.
— За нас, — промолвил я, поднимая свой бокал. — За то, чтобы мы не никогда не теряли друг друга.
Он замер на мгновение, а потом, словно поддаваясь, выпил залпом.
Настя, не в силах смотреть на это, отвернулась.
— Может, пока просто посидим в тишине? — предложила она, и её голос звучал так, будто она сама искала утешение в своих словах.