Перед ней на коленях елозила сухонькая, вдвое меньше Саулене, старушка и заискивающе, просительно заглядывала ей в лицо, ловила ее взгляд, который она, хмуря брови, отводила. Поношенная холщовая юбка старушки распласталась на земле, и только ступни ног торчали из-под складок с глубоко и неровно потресканной кожей, кривыми, будто конвульсией сведенными пальцами.
Чуть позади, наполовину закрытый тенью от сарая, погромыхивал уздечкой, мотая головой, оседланный конь ночного обьездчика и косил большим глазом на белую в черных пятнах корову, сонно и равнодушно жевавшую жвачку, протянув с мокрых губ' длинную нить до земли. На единственный рог был накинут конец цепи, мерцавший в лунном свете. Витас Адомайтис, длинношеий, с выпирающим кадыком над стоячим воротником военной гимнастерки с медными пуговками от погон на плечах, по-солдатски вытянулся между коровой и лошадью, зажав в кулаке второй конец цепи, и не мигая, виновато смотрел на Ону Саулене. За горбатой спиной коровы виднелась взлохмаченная головка Дануте. Ее злые, непрощающие глазки бегали под сдвинутыми бровками, а под брюхом коровы нетерпеливо переминались ее босые ноги.
Картину довершали два павлина, в темноте похожих на индеек, сидевших, нахохлившись, на коньке крыши сарая и время от времени вскрикивавших чужим колючим клекотом.
Старушка плакала, шмыгая носом, сцепив перед грудью руки и мотая ими в такт всхлипам перед коленями Оны Саулене.
- Не погуби, Она... Прости меня, грех попутал..
- Прощала. Хватит. - Почти не разжимая губ, не взглянула на нее Саулене.
- С кем не бывает?.. Отдай корову,
- Не отдам.
- С голоду помру я... и дочка тоже... Пожалей.
- А кто меня пожалеет? - сипло, с затаенной болью спросила Саулене. - Ты? Нет у тебя совести, Петронеле... и никогда не будет. Кончено. Ты -мой враг.
Я? Побойся Бога, Она. Какой я тебе враг? Все наши годы молодые подружками были. Забыла? Вот, как я сейчас перед тобой, обе спину гнули, коленки мозолили перед хозяином. Нешто забыла?
Ничего не забыла. Не лезь ко мне в душу. Зачем убиваешь меня?
- Слушай, Петронеле, - тяжело уперлась в свои колени и слегка подалась вперед Она. - Ты меня " жалость не бери. Говорила с тобой... много раз, " послушала. Не пошла ты в колхоз - твоя воля. Но грабить нас, травить клевер по ночам не позволю. Так куда ж мне податься? - заломила руки
Петронеле, - Землю, последний кусочек отняли. Где корову пасти? На крыше? Нам без коровы - смерть.
- Твоя забота. Клевер наш, не зарись на чужое Корову не отдам! Заплатишь штраф - запомнишь, не полезешь к чужому.
- Чем я платить буду? Нет у меня ничего - xoть шаром покати. Помрем мы с дочкой...
Петронеле завыла в голос, плюхнулась лицом в землю и поползла, вытянув губы, к ногам Саулене, чтоб поцеловать их.
Пощади... Не убей... Саулене болезненно поморщилась и, тяжело нагнувшись, оттолкнула голову Петронеле от своих ног. Все. Разговор окончен. С одышкой произнес.ш
она, силясь подняться с кресла. - Витас! Сукин сын! Чего глазами хлопаешь? Загоняй корову и одень замок! Витас вздрогнул, повернулся к корове и, стараясь смотреть мимо Дануте, стал наматывать конец цепи на кулак. Дануте зверем сверкнула на него глазами, ухватилась двумя руками за рог, потянула к себе.
- Чего стал? - едко спросила Саулене. - Девки боишься?
Витас рванул цепь к себе, и корова мотнула голову к нему. Дануте выпустила рог; руками легла на шею корове и, подавшись вперед, плюнула Витасу в лицо.
- Вот тебе! Холуй колхозный!
Она выскочила к крыльцу, нагнулась над распростертой матерью.
- Вставай! Зачем, как собака, лижешь ей ноги? Отольются ей наши слезы, гадюке. Вставай. Не помрем. Они раньше передохнут.
С крыши в один голос вскрикнули оба павлина, а корова недоуменно замычала, когда Витас стал тянуть ее в сарай.
- Ой, убили, ой, ограбили, - запричитала Петронеле, вставая с земли. - Что ж это делается, люди добрые?
- Подавись, жаба! - как плевок, выпалила Дануте в лицо Саулене. - Сдохнешь! Одна, как ведьма! Никто воды не подаст!
Она подобрала с земли оброненный платок матери и, обняв ее за худые, трясущиеся плечи, повела со двора. И Альгис невольно отпрянул за угол, чтоб не столкнуться с ними.
Потом он вышел из тени, помог Саулене подняться из кресла, занес кресло в дом. Вошел Витас, виновато остановился у порога.
- Кавалер, - скривилась Саулене. - Я ему такую службу доверила, а его девчонка сопливая вокруг пальца водит. Солдат. Комсомолец! За юбку еле честь не променял.
- Так я ж... как увидел... - хрипло произнес Витас, глядя на свои сапоги, - сразу пригнал.
Нашел себе пару, - изливала на него гнев Саулене. - Мало тебе девок в колхозе? Куда полез? К врагу классовому?
- Какой она враг? - несмело начал Витас, но Саулене его перебила.
- Враг! И тебе! И мне! И всем! Ты - дурак молодой. Коммунисту нельзя слюни распускать. Понял? Я бы сестру родную не пощадила!
Саулене отвалилась к стене, зажмурив глаза, будто свет лампы мешал, и с натугой потерла ладонью грудь.
- Давит, будь оно проклято.
И слабо махнула Витасу:
- Иди.
У Алъгиса испортилось настроение. Ужинать не хотелось. Да и Саулене ничего не предложила, забыв о зайце, обещанном на ужин. Ушла за перегородку, ворочалась на скрипучей кровати, кряхтела. И он тоже спать не лег, хоть мог вздремнуть какое-то время до поезда. Посидел за выскобленным добела, рассохшимся столом, слушая натужное тиканье старых стенных часов с подвязанным к гирьке медным, позеленевшим пестиком от ступки, потом собрал свои вещи в маленький дорожный чемодан, решив подождать поезда на станции.
Его шаги по двору разбудили павлинов на крыше сарая, и они резко прокричали спросонья, заставив его вздрогнуть.
Песчаная дорога потемнела от росы, и туман уже низко стлался по клеверу, густой, как белый дым. Луна стояла высоко, и было видно хорошо, как днем. Еще издали он узнал темный, без единого огонька, домик на краю поля. Что там поделывали Дануте с матерью? Конечно, не спят. Лежат в темноте, проклиная Саулене.