— И что вы намерены предпринять, господин Руарк, — сказала Бригит, — если мне будет позволено задать подобный вопрос?
— Пока еще не знаю, — отозвался Руарк. Он цедил слова медленно и размеренно, явно обдумывая на ходу всевозможные варианты. — Как только мы построимся, то выйдем вперед, на открытое место, где у нас будет пространство для боя и маневра. Но я не стану атаковать их. Я дам им возможность самим сделать первый шаг, чтобы понять, что они задумали. Кому-то может показаться, будто они допустили грубый промах, но я слишком хорошо знаю Фланна. Там происходит нечто непонятное, и потому я не стану спешить с выводами.
Финниан почувствовал, как у него засосало под ложечкой. Он-то надеялся, что им удастся избежать кровопролития. И он, и Руарк были уверены, что простой демонстрации силы будет достаточно, чтобы убедить Фланна и Морриган пойти на переговоры и заключить мир. Но теперь все выглядело так, будто они готовы были сражаться, и в таком случае крови прольется немало. А это, в свою очередь, означало, что взывать к голосу разума уже бесполезно. Стоит только скреститься клинкам, и последний шанс на мирное урегулирование будет потерян навсегда.
— Они выстраивают стену щитов, — сказал Брендан мак Айдан.
Финниан видел, как вдалеке взад и вперед забегали люди, и буквально на глазах бесформенная толпа превратилась в ровную шеренгу со щитами, поднятыми на уровень груди, тусклые пятна цвета которых были хорошо различимы даже на фоне бурых стен Тары.
— В шеренгу становись! — крикнул Руарк громко, но спокойно.
В его голосе не было ни волнения, ни тревоги; таким тоном он мог окликнуть своего грума во дворе замка и приказать подвести к нему коня. Но за их спинами пехотинцы быстро выстраивались в боевые порядки, готовясь отразить любой выпад неприятеля. Сердце у Финниана разрывалось от гордости и боли. Ирландцы собирались воевать с ирландцами. Это было неправильно, и потому нечего было удивляться, что норманны с такой легкостью обосновались в его стране. От собственного бессилия его затошнило.
Отвернувшись от людей, выстроившихся перед воротами Тары, он окинул беглым взглядом поле и с удивлением заметил одинокую фигуру мужчины, идущего по открытой местности. Похоже, его больше никто не замечал, а если и замечали, то не удостаивали внимания. Один-единственный человек. Он не столько шел, сколько брел, спотыкаясь, и явно не отдавал себе отчета в том, что происходит вокруг.
И тут Финниан сообразил, кто это. Это был тот самый молодой норманн, который сопроводил Бригит ник Маэлсехнайлл в лагерь Руарка.
«Хотел бы я знать, что у него на уме», — подумал Финниан.
Арнбьерн почувствовал, что паника вот-вот захлестнет его, подобно приливной волне, и попытался взять себя в руки. Его обуял не страх перед врагом, возможным ранением или даже смертью, нет, он испугался того, что Морриган вновь одурачила его. Он знал, что не вынесет повторного унижения.
— Во имя Тора, что все это значит? — проревел Хроллейф Отважный, когда огромные ворота захлопнулись за ними.
Тот же самый вопрос пронзительным криком отдавался в ушах Арнбьерна. Гул голосов растерянных викингов стал громче, заглушив даже шум дождя, капли которого барабанили по шлему Арнбьерна, и эхо разрозненных мыслей, отдававшееся у него в висках. Он хотел крикнуть им, чтобы они заткнулись, но не осмеливался, боясь, что они не послушаются.
— Вон там, смотрите! — подал голос Ингольф и указал вдаль, на противоположный конец поля у подножия пологого склона.
Вдалеке виднелся лагерь, расположенный примерно в миле от них, лагерь, который, очевидно, и имела в виду Морриган, когда показывала на него со стены. Скорее всего, это и были те враги, с которыми снюхался Торгрим. И тут вдруг на Арнбьерна снизошло озарение, внезапное и болезненное, словно коварный удар, нанесенный исподтишка.
«Ах ты, лживая сука», — подумал он, а потом, повысив голос, чтобы его можно было расслышать за шумом дождя, обратился к своим людям:
— Вот что задумали ирландцы. Они знают: мы сделаем, что угодно, лишь бы отомстить Торгриму и прочим предателям, и потому оставили нас одних, чтобы мы сражались вместо них! — Звук собственного голоса и слова понравились ему самому, и он вдохновенно продолжал: — Что ж, прекрасно. Если они не хотят сражаться, как подобает настоящим мужчинам, то предлагаю убить всех тех, кто расположился там с Торгримом, а потом вернуться и прикончить заодно этих жалких, лживых ублюдков за стенами Тары!