— Сейчас они уже среди блаженных мучеников,— сказал отец Виллибальд.
— Они там счастливы? — спросил Спьялле.
— Они сидят по правую руку от Бога и живут в гаком блаженстве, которого не может представить себе ни один смертный,— ответил отец Виллибальд.
— Тогда им там лучше, чем когда они были живы,— сказал Спьялле,— потому что в доме короля Эрика с ними обращались как с рабами.
Йива засмеялась:
— Ты заслуживаешь похвалы, а не порицания,— сказала она,— за то, что помог им достичь такого счастливого положения.
Отец Виллибальд сердито посмотрел на нее и сказал, что ему не нравится, что она относится к этому так легкомысленно.
— Такая глупая болтовня была тебе простительна, когда ты была всего лишь бездумной девчонкой,— сказал он,— но сейчас, когда ты — мудрая домохозяйка с тремя детьми, получившая много христианских наставлений, ты должна бы понимать.
— Я — дитя своего отца,— отвечала Йива,— и я что-то не помню, чтобы он совершенствовался духовно от того, что заводил детей, и от всех наставлений, полученных им от тебя и от епископа Поппо.
Отец Виллибальд печально покачал головой и слегка погладил себя рукой по затылку, что было его привычкой, когда упоминалось имя короля Харальда, потому что он все еще носил на своей голове след распятия.
— Нельзя отрицать, что король Харальд был большим грешником, сказал он,— а в том случае, о котором ты говоришь, я чуть было не присоединился к армии блаженных мучеников. Однако во многом он был похож на царя Давида — и сходство, пожалуй, будет еще заметнее, если сравнивать его с королем Свеном — и я не думаю, чтобы ему доставило удовольствие слышать, как его дочь шутит по поводу убийства священника.
— Все мы — грешники,— сказал Орм.— Даже я не исключение, поскольку не единожды бил священников во время наших походов в Кастилию и Леон, когда мы штурмовали христианские города и жгли их церкви. Их священники храбро сражались с нами копьем и мечом, и мой господин Аль-Мансур приказал, чтобы мы всегда убивали их первыми. Но это было тогда, когда я мало что понимал, так что думаю, что Бог не станет судить меня за это слишком строго.
— Моя удача лучше, чем я предполагал,— сказал Спьялле,— поскольку я вижу, что попал к честным людям.
Бледный молодой юноша с короткой черной бородой, четвертый из них, до этого момента сидел молча и потупив взор. Теперь, однако, он вздохнул и сказал:
— Все люди — грешники. Увы, это правда! Но ни один из вас не носит на совести такого бремени, как я. Я — Райнальд, недостойный священник Божий, каноник доброго епископа Эккарда Шлезвигского. Но родился я в Зюльпихе, в Лотарингии, и был раньше магистром кафедральной школы в Аахене, а сюда пришел потому, что я — грешник и очень несчастный человек.
— Да, таких нищих, как вы, еще поискать,— сказал Орм,— потому что у всех вас есть интересная история. Если и твоя история интересная, Райнальд, давай послушаем ее.
— Истории о грехе всегда интересно слушать,— сказала Йива.
— Только в том случае, если слушаешь их с набожным состоянием ума и делаешь из них полезные выводы,— сказал отец Виллибальд.
— Из моей истории, боюсь, можно извлечь много уроков,— сказал магистр печально,— потому что с двенадцати лет я — самый несчастный человек. Может быть, вы знаете, что в пещере между Зюльпихом и Хаймбахом живет мудрая женщина по имени Радла, которая может заглядывать в будущее. Моя мать отвела меня к ней, она хотела знать, буду ли я счастлив, если стану священником, поскольку у меня была сильная тяга к тому, чтобы стать слугой Божьим. Мудрая женщина взяла мои руки в свои и долго сидела, раскачиваясь и стоная, с закрытыми глазами, так что я думал, что умру от страха. Наконец, она стала говорить и сказала, что я буду хорошим священником, и многое мне удастся. «Но одно несчастье ты будешь носить с собой,— сказала она,— ты совершишь три греха, и второй будет тяжелее первого, а третий — самый тяжелый из всех. Такова твоя судьба, и от нее не уйдешь». Таковы были ее слова, а больше она ничего не сказала. Мы горько заплакали, я и моя мать, когда шли домой от ее пещеры, потому что хотели, чтобы я был святым человеком, свободным от греха. Мы пошли к нашему старому священнику попросить совета, и он сказал, что человек, который совершил только три греха за всю свою жизнь, может считаться счастливым, но мне от этого было не легче. Итак, я поступил в церковную школу в Аахене, и ни один из учащихся не был столь ревностен и трудолюбив, как я, или более настойчив в избегании греха. Как по латыни, так и по литургии я был лучшим учеником, а к тому времени, когда мне исполнился двадцать один год, я знал Евангелие и Псалмы наизусть, а также большую часть Посланий к галатам и к фессалонийцам, что было слишком трудно для большинства студентов, поэтому декан Румольд хвалил меня и сделал своим дьяконом. Декан Румольд был старик с голосом, как у быка, и с большими блестящими глазами. Люди дрожали, когда он обращался к ним, и превыше всего он любил две вещи, после святой Церкви Христовой: вино со специями и знания. Он был знатоком в таких малоизвестных и трудных науках, что мало кто мог понять даже их названия, таких, как астрология, черная магия, алгоризм, и говорили, что он мог разговаривать с императрицей Теофано на ее родном византийском языке. В молодости он бывал в восточных странах вместе с ученым епископом Лютпрандом Кремонским и рассказывал замечательные истории о тех местах. Всю свою жизнь он собирал книги, которых у него теперь было более семидесяти, и часто по вечерам, когда я приносил ему в комнату горячее вино, он учил меня науке или разрешал мне почитать ему вслух из работ двух древних поэтов, которые были в его библиотеке. Одного из них звали Статий, он писал трудным языком о древних войнах, которые проходили между Византией и городом Фивы. Другого звали Эрмолдус Нигеллус, его было легче понимать, он рассказывал о благословенном императоре Людвиге, сыне великого императора Карла, и о войнах, которые он вел против язычников в Испании. Когда я делал ошибки, читая Статия, старый декан ругал меня и бил палкой, говоря, что я должен любить его и читать тщательно, потому что это — первый римский поэт, ставший христианином. Я старался угодить декану и избежать его палки, поэтому слушался, как только мог. Но я никак не мог полюбить этого поэта, как ни старался. Кроме того, был еще и третий поэт, стихи которого имел декан, они были в более красивых обложках, чем другие, и я иногда видел декана, сидящим над ними и что-то бормочущим. Когда он читал эти стихи, настроение его улучшалось, и он часто посылал меня купить побольше вина, но мне он никогда не давал читать эту книгу. Это вызывало во мне любопытство, хотелось узнать, что там написано, и однажды вечером, когда декан ушел к епископу, я вошел в его комнату и стал искать эту книгу, и наконец нашел ее в маленьком сундучке, стоявшем под стулом. В начале книги были «Правила для магистра», это — советы святого Бенедикта на тему того, как вести святую жизнь, а после этого шли рассуждения о целомудрии, автором которых был некий англичанин по имени Альдхельмус. Затем шла большая поэма, красиво и очень красочно иллюстрированная. Она называлась «Арс аманди», что означает «Искусство любви», и была написана древнеримским поэтом Овидием, который, вне всякого сомнения, не был христианином.