— Олоф Стирссон Великолепный, вождь финнведингов, которого многие называют Олоф Синица,— прокричал один.
— Орм Тостессон Бывалый, вождь на море, которого большинство называют Рыжий Орм,— прокричал второй.
Среди готландцев послышалось перешептывание, когда они услышали эти имена, и некоторые вышли вперед, чтобы поприветствовать их, поскольку на кораблях было несколько человек, знавших Олофа в Восточной Стране, и несколько таких, которые плавали вместе с Торкелем Высоким в Англию и помнили Орма по этому походу.
На носу корабля сидел человек, недалеко от того места, куда они забрались. Неожиданно он стал громко стонать и протягивать к ним одну руку. Это был крупный человек с курчавой бородой, которая начала седеть, на лице его была широкая повязка, закрывавшая глаза, и когда он протянул свою правую руку по направлению к Олофу и Орму, они увидели, что на ней отрублена кисть.
— Посмотрите на слепого,— сказали готландцы,— он что-то хочет сказать.
— Кажется, он знает кого-то из вас,— сказал капитан корабля.— Кроме того, что вы видите, у него также нет языка, поэтому он не может говорить, и мы не знаем, кто он. Его привел на корабль один торговец с Востока, когда мы стояли на якоре и торговали с курами, в устье реки Двины. Торговец сказал нам, что тот человек хочет отправиться в Сканию. У него были деньги, чтобы заплатить за проезд, поэтому я принял его. Он понимает, что ему говорят, и после долгих расспросов я выяснил, что семья его живет в Скании. Но кроме этого я ничего не знаю, даже его имени.
— Язык, глаза и правая рука,— сказал Олоф Синица задумчиво,— несомненно, это византийцы сделали с ним это.
Слепой быстро закивал головой.
— Я — Олоф Стирссон из Финнвединга и служил в охране императора Василия в Миклагарде. Это меня ты знаешь?
: Слепой покачал головой.
— Тогда, вероятно, ты знаешь, меня,— сказал Орм,— хотя я и не пойму, кем ты можешь быть. Я — Орм, сын Тосте, сына Торгрина, который жил в Гримстаде на Мунде. Ты знаешь меня?
При этих словах слепой несколько раз возбужденно кивнул головой, и из его горла раздались звуки.
— Ты был с нами, когда мы плавали в Испанию с Кроком? Или когда плавали в Англию с Торкелем Высоким?
Но на оба этих вопроса незнакомец вновь покачал головой. Орм стоял в глубоком раздумье.
— Ты сам из Мунда? — спросил он. Человек опять кивнул и стал дрожать.
— Я давно покинул те места,— сказал Орм.— Но если ты меня знаешь, возможно, мы были соседями там. Ты много лет был за границей?
Слепой медленно кивнул и глубоко вздохнул. Он поднял руку, которую ему оставили, широко расставил пальцы, затем опять сжал кулак. Он проделал это пять раз, а затем поднял четыре пальца.
— Беседа протекает лучше, чем кто-либо мог бы вообразить,— сказал Олоф Синица.— Этим, как я понимаю, он хочет сказать, что пробыл за границей Двадцать девять лет.
Слепой кивнул.
— Двадцать девять лет,— задумчиво сказал Орм.— Это означает, что когда ты уехал, мне было тринадцать. Я должен помнить, если кто-то уехал из наших мест на Восток в те годы.
Слепой поднялся на ноги и встал прямо перед Омом. Его губы шевелились, и он делал жест рукой, Как будто просил Орма поскорее вспомнить, кто он.
Неожиданно Орм сказал изменившимся голосом:
— Ты мой брат Аре?
На лице слепого появилась улыбка. Он медленно кивнул головой, потом он закачался, упал на скамью и сидел там, весь дрожа.
Все на корабле были изумлены такой встречей и подумали, что увидели такое, что стоит рассказать другим. Орм стоял и задумчиво смотрел на слепого.
— Я бы солгал, если бы сказал, что узнал тебя,— сказал он,— потому что давно не видел тебя, и за это время ты жестоко изменился. Но сейчас ты поедешь со мной домой, и там ты увидишь кое-кого, кто сразу тебя признает, если ты — тот, за кого себя выдаешь. Наша мать-старушка еще жива и часто говорит о тебе. Несомненно, сам Бог направлял твои шаги, так что ты, несмотря на слепоту, нашел дорогу домой, ко мне и к ней.
Затем Орм и Олоф стали торговаться с готландцами за соль. Они были удивлены той низостью, которую выказывали готландцы, как только дело касалось торговли. Многие члены команды имели свою долю в корабле и в грузе, и они показали себя переменчивыми пташками, веселыми и дружелюбными, когда обсуждались другие вопросы, но острыми, как бритва, когда дело дошло до торговли.