Глаза ее оставались крепко закрытыми, но под веками плясали яркие, огненные искры. Жар внизу живота усилился, переходя в нарастающее жжение, в густую, пульсирующую волну, что разливалась по всему ее существу. Каждый нерв, каждая клеточка ее существа отзывались на это вторжение, на эту ласку, которую она не могла ни принять, ни полностью отвергнуть. Из ее горла вырывались короткие, прерывистые стоны, смешанные с тяжелым, отрывистым дыханием, которые звучали почти как мольба.
Пальцы деда Матвея двигались внутри нее, медленно, ритмично, исследуя, пробуждая, разжигая пламя, которое уже не могло быть погашено. Она чувствовала, как влага собирается между ее бедер, как ее лоно сжимается вокруг его пальца, повинуясь древнему, необъяснимому инстинкту. Он не говорил ни слова, лишь его дыхание становилось глубже, а движения – увереннее, настойчивее. Его пальцы стали двигаться быстрее, ритмичнее, и Вика чувствовала, как весь мир вокруг нее сужается до этой единственной точки, до этого ощущения. Ее бедра начали невольно приподниматься, двигаясь навстречу его руке, ее тело стало податливым, гибким, полностью отдавшись во власть этих ощущений. Она чувствовала, как напряжение нарастает, как оно сгущается, грозя разорваться в любой момент, и этот страх смешивался с безудержным, нарастающим желанием.
Дед Матвей начал медленно подниматься на полок. Вика почувствовала, как деревянные доски чуть прогибаются под его весом, издавая жалобный стон. Он перевалился через ее тело, его тяжесть навалилась на нее, обволакивая, прижимая к горячим доскам. Его грубые, мозолистые ладони опустились на ее талию, притягивая ее еще ближе. Она ощутила тепло его кожи, запах его тела, смешанный с запахом старого дерева и березы, и это было одновременно пугающе и необъяснимо притягательно. Его жесткое, напряженное тело накрыло ее, прижимая к полку, и Вика ощутила всем своим существом, что отступления нет.
Он не сказал ни слова, лишь его дыхание стало прерывистым и глубоким. Его бедра прижались к ее ягодицам, и Вика почувствовала, как между ними медленно, но неумолимо что-то движется, ищет путь, влажное и горячее. Затем, с легким толчком, ощутимым глубоко внутри, он вошел в нее.
Из груди Вики вырвался резкий, сдавленный вскрик, почти стон, но он тут же растворился в горячем паре. Это было ощущением, которое она никогда прежде не испытывала – глубокое, полное, проникающее. Ее тело, словно разорванное и вновь собранное, мгновенно напряглось, а затем, повинуясь какой-то древней, инстинктивной силе, начало медленно расслабляться, подстраиваясь под это вторжение. Жар внутри нее вспыхнул с новой силой, смешиваясь с ощущением давления и растяжения. Она чувствовала, как его плоть наполняет ее, как он становится частью нее, и это было одновременно невероятно чуждо и до боли знакомо.
Дед Матвей застонал, глубоко, отрывисто, и его движения стали ритмичными, медленными, но настойчивыми. Вика, с закрытыми глазами, лишь цеплялась руками за его широкие плечи, ее пальцы впивались в его кожу. Каждый толчок отдавался в самых глубинах ее существа, вызывая волны ощущений, которые она не могла классифицировать.
Смущение, страх, боль – все это смешивалось с какой-то дикой, животной радостью, с безудержным желанием отдаться, раствориться в этом жару, в этом движении. Из ее горла вырывались приглушенные, прерывистые стоны, ее бедра невольно поднимались навстречу его движениям, ее тело изгибалось, словно пытаясь принять его глубже, еще глубже. Вся она превратилась в сгусток нервов, в чистую, неразбавленную эмоцию, захваченную этим древним, первобытным актом. Пальцы деда Матвея впивались в ее талию, его дыхание было теперь частым и прерывистым, и каждый его толчок сотрясал ее до самых костей, погружая в бездну ощущений, где не было ни времени, ни пространства, только бесконечный, нарастающий ритм.Пар в парилке сгущался, превращаясь в туман, сквозь который пробивались лишь смутные очертания. Она чувствовала, как ее мышцы сокращаются, как ее тело натягивается, словно струна, готовая порваться. Его движения становились быстрее, мощнее, и Вика, не в силах сопротивляться, отвечала ему, ее бедра поднимались все выше, ее стоны становились все громче, заглушая скрип полков и хриплое дыхание деда. Она растворялась в этом ритме, в этом жаре, в этом диком, первобытном танце, где исчезли все границы, все запреты, осталась только чистая, концентрированная плоть, желание и наслаждение. Мир вокруг нее исчез, осталась только эта парилка, он и она, наедине с их тайной.
Ритм его движений становился все более неистовым, мощным, заполняя собой все пространство, вытесняя все прочие звуки и мысли. Вика чувствовала, как напряжение в ней достигает своего пика, сгущается в одну невыносимую, сладкую точку. Ее тело, словно одержимое древним духом, больше не принадлежало ей. Она цеплялась за его плечи, ее ногти впивались в его кожу, оставляя красные следы, а из горла вырывался сдавленный, прерывистый стон, который никак не мог вырваться наружу полностью.