Отшвырнув бесполезную катану, Вильям развернулся и пустился наутек, чего никогда не сделал бы настоящий самурай. Но Вильям был не самурай, а штурман. Штурман знает, когда надо поворачивать корабль навстречу буре, а когда следует от нее улепетывать.
— Ты бросил меч?! Стой, трус! — послышалось сзади. Потом раздался топот.
Придерживая вакидзаси, Вильям несся вверх по тропе. Ноги у него были длиннее, он быстро оторвался.
Оглянувшись, увидел: ронин бежит следом, мерно и вроде как неспешно перебирая ногами. То была побежка «асигару». Вот так, не очень быстро, но совершенно неутомимо воины могут двигаться много часов, совершая марш-броски по двадцать и даже двадцать пять миль.
Дело было дрянь. Моряки не приучены долго бегать. Вильям уже начинал задыхаться. Спрятаться среди прибитой ветрами растительности было негде. Оставалось одно — добежать до большой дороги. Может быть, повезет, и по ней движется какой-нибудь купеческий караван. Хотя вряд ли, время-то к вечеру. Разве что бредет крестьянин или возвращающийся с рынка ремесленник, но они не станут вмешиваться в свару самураев. Ронин догонит и на дороге.
Быстро работающий рассудок исчислил паршивость ситуации, но не запаниковал, а тут же нашел выход.
Пробежать пятьсот ярдов до перекрестка. Там растет кривая сосна, единственное дерево, каким-то чудом выжившее в этих голых местах. Под сосной обычно делают привал путники — оттуда открывается хороший вид на море.
Вскарабкаться по стволу — как по мачте. Лечь на толстую нижнюю ветвь — как на рею. Одной рукой держаться, в другой — вакидзаси. Катаной снизу ронин не достанет. Если же полезет вверх, ему понадобятся обе руки. Попробует — получит коротким мечом по башке. Можно сидеть так до тех пор, пока на дороге не появится кто-нибудь способный помочь. Или пока грабителю не надоест торчать под сосной.
Вот так, быстротой и сметливостью, Вильям Адамс спасался бог знает сколько раз из положений похуже нынешнего.
Вконец сорвав дыхание, но опередив преследователя на добрую сотню шагов, он добежал до перекрестка.
Там кто-то был. Сидел на придорожном камне.
Человек в широкой-преширокой соломенной шляпе такухацу, надвинутой на лицо, так что виднелся лишь острый подбородок, увидев бегущих, поднялся, опираясь на длинный и толстый бамбуковый посох.
Но помощи от этого прохожего ждать было нечего. В таких головных уборах и с посохом ходят бродячие монахи, собирающие подаяние. Они хороши лишь для чтения заупокойных молитв…
— Беги, это разбойник! — крикнул Вильям, остановившись перед сосной и прикидывая, как будет лезть.
Но монах, если это был монах, не побежал. Он разглядывал Вильяма. Лица в тени от шляпы было не видно, да и некогда было разглядывать.
— Марумэ-буси ка? — с любопытством спросил тупица. — Круглоглазый самурай? Ха, я знаю кто ты! Мне про тебя рассказали в харчевне! Ты Миура-но Андзин, да? А где твоя катана? Неужели бросил? Как необычно! Зачем ты лезешь на сосну?
– Ëсэ! — отмахнулся Вильям, уже карабкаясь. — Отстань!
Через несколько секунд он был на узловатой ветви, в безопасности.
Шрам больше не бежал. Неторопливо приближался, помахивал мечом.
Болтливый дурак в шляпе, задрав голову, пялился на круглоглазого.
— Уноси ноги, бакамэ! — крикнул Вильям. — Он зарубит тебя, чтобы забрать милостыню!
— У меня ничего нет, — беспечно ответил идиот.
— Сначала он снесет тебе башку, а смотреть будет потом!
Но все равно было уже поздно. Шрам стоял за спиной у монаха. Озадаченно щурился на сосну.
— Снесет башку? — переспросил человек в соломенной шляпе. — Вот так?
А дальше сделал вот что. Взялся за верхнюю часть своего посоха, дернул — и оказалось, что это рукоятка меча, вставленного в полый бамбук. Продолжая то же движение, лишь изменив его траекторию, человек стремительно развернулся, дернул локтем — и прямой клинок скользнул ронину по шее.
Вильям вскрикнул: голова будто сама собой соскочила с плеч и покатилась по земле. Тело замерло. Вверх ударил темно-бурый фонтан. Потом ноги подломились, и обезглавленный труп рухнул.
— Слезай, поговорим, — сказал человек в такухацу, снова повернувшись к сосне. — Я спас твою жизнь. Валяй, произноси положенные в таких случаях слова благодарности. Говори, что теперь ты по гроб мой должник. А хочешь — пропусти все эти церемонии. Сразу спрашивай, чем ты можешь меня отблагодарить. Я тебе отвечу, я уже придумал. Я очень быстро соображаю. У меня прозвище «Китэндзиро». Так-то я зовусь Кэндзиро Коянаги. «Китэн» значит «башковитый», если ты по-нашему не очень кумекаешь… Давай-давай, спускайся! Я пока погляжу, нет ли на покойнике чего-нибудь ценного.