Кажется, придумка с письмом сработала, подумал Вильям. По крайней мере здесь, в Сумпу, меня не тронут. А потом — потом погоняйтесь за ветром в море…
— Сядьте, сын мой, сядьте. Я давно хотел поговорить с вами наедине, по душам, — продолжил Родригес, приглашающе показывая на подушку-дзабутон. — Не угодно ли чаю? Мне прислали отменный, из Удзи.
— Не угодно, — буркнул Вильям. Еще отравит, невзирая на клятву.
Но сесть сел. Пусть поп поговорит. Послушаем, а после переведем с иезуитского языка на человеческий.
— Сеньор Адамс, вы не сын католической церкви, но все равно ведь христианин. Веруете в Господа нашего, печетесь о своей душе. Это там, в далекой Европе, ваш король враждует с нашим, но что делить нам, европейцам и христианам, оказавшимся на другом конце света? В прошлом столетии английский монарх захотел развестись с женой, римский папа неразумно заупрямился, и из-за этой нелепой свары возник раскол. Давно уже нет ни того папы, ни того короля, а мы всё враждуем, всё вредим друг другу. Уж здесь-то, в Японии, зачем это нам с вами — христианину Вильяму Адамсу и христианину Жоао Родригесу? Мы на чужбине, нас мало, так давайте же поддерживать друг друга. И вам, дорогой Вильям, поддержка нужна больше, чем мне. Вы ведь совсем один. Столько лет живете без церкви, без беседы со священником. Вы как заблудившийся в океане корабль, когда в небе не видно ни одной звезды. Зачем нам с вами враждовать? Что вам, моряку, за дело до споров между нашими и вашими теологами о тонкостях в трактовке Чина Богоматери? Станьте нашим, мы примем вас с распростертыми объятьями.
— Дело не в короле Гарри и его разводе. Дело в том, что мы не желали признавать над собой чужой власти, хоть бы даже и папиного святейшества. Разница между нами и вами в том, что вы готовы считать себя чьими-то рабами, а мы — нет. У вас, католиков, человек ничтожен и всецело зависит от Провидения. А наш Эразм говорит: «Для человека, обладающего волей, нет невозможного». Нет, дон Родригес, я не стану католиком. Я хочу быть хозяином своей судьбы.
Прокуратор понимающе кивнул.
— Есть у Господа и такие люди, как вы. Быть может, самые драгоценные из всех. Не хочу показаться нескромным, но я сам из той же породы. Я служу не генералу нашего ордена и не его святейшеству, я служу только Ему. Я — Domini Cano, Пес Божий. Внимаю только Его голосу, который есть голос моего сердца. Другого хозяина у меня нет. Но ведь и вы веруете в Бога, мóлитесь Ему в минуту опасности или сомнения. Мне горестно смотреть, как вы мечетесь во мраке. Горько, если вы так и сгинете, не обретя света.
— Угрожаете? — подобрался Вильям. — Это хорошо, а то я прямо заслушался.
— Нет-нет, что вы. — Родригес задумчиво смотрел на огонек масляной лампы андон. — Я вспоминаю другого человека, которого очень хотел спасти для Вечной Жизни и не сумел… Это был самый поразительный из мужчин, которых я встречал в своей жизни. Даже господин Иэясу признавал себя всего лишь его тенью…
— Вы говорите про господина Тоётоми? — догадался Вильям.
— Да, про великого Хидэёси. Как вы должно быть знаете, я был к нему близок. В восемнадцатый день восьмого месяца третьего года эры Кэйтё государь, долго перед тем хворавший, почувствовал, что умирает, и стал по одному призывать к себе тех, кого любил, чтобы попрощаться. «Чем одарить тебя напоследок, ученая обезьяна?» — прошептал он со слабой улыбкой. Он любил шутить, что я со своими круглыми глазами — вылитая говорящая обезьяна. Очень волнуясь, я стал умолять его принять крещение. Вашему Будде всё равно, он не сочтет это изменой, говорил я, но для Христа вы станете своим, и Он спасет вашу душу. «А заодно, следуя примеру великого Хидэёси, множество японцев тоже станут христианами, да?» Подмигнул мне одним глазом и больше его не открыл. Наоборот, закрыл и второй. Помилуй Господи его погибшую душу…
— Должно быть Хидэёси хорошо разбирался в людях, — заметил Вильям, не особенно впечатленный рассказом.
— Вот и вы не верите в мое бескорыстие. — Родригес печально вздохнул. — Нет, я хотел лишь спасти душу выдающегося человека… — В следующий миг он мечтательно улыбнулся. — Однако это напомнило мне другую историю. Со счастливым концом. Я сказал, что господин Хидэёси был самым поразительным из виденных мною мужчин. Но была и самая поразительная из женщин. Ее по волей Божьей мне спасти удалось. Хотите я расскажу вам о сеньоре Грасии Хосокава?