Корина, изучавшая документы послереволюционного периода, пометила две потенциальные версии: девятнадцатого года — темную историю с Мишкой Япончиком, и двадцать первого — разгром бандгруппы Матюхина при подавлении Антоновщины. Многословная докладная записка одесского СО (Совета обороны) о неудачном эксперименте по «смычке с уголовным элементом Мишкой Япончиком» Абрамов просмотрел бегло — он и сам тогда был в Одессе, ничего нового из отчета не узнал. Зато тамбовскими приключениями зачитался. Поразительная эпопея. И каков Котовский!
Всё это впрочем была лишь предварительная артподготовка. Двумя основными версиями занялись уже перед полуночью — вплотную. Помощнице Абрамов поручил линию Сигуранцы, а магистральную гипотезу — что ниточка тянется в Москву — стал обмозговывать сам. Кориной про это знать было рано.
Ничего не подчеркивал, выписывал в записную книжечку всё, что теоретически могло пригодиться. Например, к протоколу заседания исполкома ИККИ, где обсуждался бессарабский план Котовского, была приложена записка генерального секретаря И. В. Сталина с категорическими возражениями против «опасной и безответственной авантюры, которая крайне усложнит международное положение СССР». На улику это, конечно, не тянет, но в подборе с другими может пригодиться. А если получится сконструировать что-нибудь о контактах Сталина или его окружения с румынской разведкой, выйдет совсем интересно.
— Особое внимание на связи Сигуранцы в Москве, — велел он Кориной. — Что найдешь, сразу показывай.
— При чем тут это? — спросила она. — Убили-то комкора не в Москве, а под Одессой.
— Не твоего ума дело.
— А-а-а, — протянула башковитая Корина. — Вон оно что…
И больше вопросов не задавала. Схватила на лету.
Глубокой ночью, отодвинув бумаги, Абрамов сказал:
— Двести сорок минут отдых. Поспи. В Одессе времени на это может не быть.
Когда возвращался из уборной, увидел, что Корина отдыхает на свой манер: уткнулась в учебник китайского, жует хлеб. Языки ей давались легко, а без сна она умела обходиться сутками. И ела всё равно что — ровно столько, чтобы насытиться.
Сам-то Абрамов при всей своей двужильности валился с ног. От напряженной мозговой работы выматывался больше, чем от любой беготни.
Рухнул в купе на диван. Не раздеваясь, даже не сняв сапог, уснул. А проснулся еще до того, как зазвонил поставленный на семь тридцать будильник. От доносившихся через неплотно прикрытую дверь голосов. Мужских.
— …Формалин, хлористый цинк, сулема, глицерин, — говорил один, писклявый. — Всё кроме спирта взял с собой. Ну уж спирт-то они нам как-нибудь обеспечат.
Другой, мягкий, слегка грассирующий, ответил:
— «Как-нибудь» из своего глоссария навсегда исключите, батенька. Я этого термина в работе не признаю. Мало ли какой там спирт. Может, у них лаборант алкоголик. Отпивает и водой доливает. Ступайте, готовьте реактивы. Будете проверять одесский спирт на чистоту.
Что за бред, подумал Абрамов. Не проснулся я что ли.
Но тут же сообразил. Была остановка в Харькове. Сел профессор-бальзамировщик, как его. С ним ассистент.
Вышел знакомиться.
На торце длинного стола, уткнувшись носом в бумаги, сидел пожилой мужчина исключительно несоветского вида. Лицо гладкое, усики аккуратные, на носу пенсне, чесучовый пиджак, белоснежные воротнички, идеально повязанный галстук.
— Вы Воробьев, — утвердительным тоном молвил Абрамов, вспомнив фамилию попутчика. Назвался сам, спросил Корину, не оторвавшую глаз от своего учебника: — Познакомились уже?
— Нет, — ответила она.
— Дама так увлечена чтением, даже не подняла головы, а я, в свою очередь, не осмелился отвлекать…
Профессор с уважением покосился на китайские письмена.
— Ну так знакомьтесь. Это Зинаида Корина, моя сотрудница.
— Очень рад, сударыня, — по-старомодному поздоровался гений бальзамирования, приятнейше улыбаясь. — Владимир Петрович Воробьев. С одной стороны вы — дама, с другой стороны я намного старше. Как меня когда-то учили, по этикету второе перевешивает, поэтому подаю руку первым.
Протянул руку. Абрамов поморщился, зная, что последует дальше.