Страна была разделена на княжества, и богатство каждого из них тоже определялось в коку. Даймё («большое имя» — так называли владетельных князей) не мог иметь доход меньше 10 000 коку, но были и князья-миллионщики. В описываемую эпоху богатейший даймё Тосицунэ Маэда, хозяин княжества Кага, собирал со своих полей 1 200 000 коку риса.
Выбор резиденции у вроде бы ушедшего в отставку, а на самом деле сохранившего власть Иэясу был странный: маленький городок, находившийся довольно далеко от Эдо и ничем не примечательный. Разве что географическое положение — на Великой Восточной Дороге, между обеими столицами — было удобное.
По-видимому, в старости правитель стал сентиментален. В Сумпу он провел лучшую пору детства, а позднее прожил там три года с женщиной, которая, кажется, была главной любовью его жизни — наложницей госпожой Сайго. (Всего, по подсчету историков, у Токугавы за долгую жизнь было два десятка «любимых наложниц», помимо обыкновенных, рядовых).
Госпожа Сайго была мудрая и великодушная дама, родившая Токугаве двух сыновей. Она скончалась в Сумпу в расцвете лет. Вскоре Иэясу лишился и самого этого владения. Должно быть, в последующие годы оно представлялось ему утраченным раем.
Став хозяином всей страны, он вновь сделал Сумпу своим личным владением, перестроил прежний маленький замок и в 1607 году переехал в него, чтобы провести здесь остаток жизни.
В Сумпу он и умер.
Памятник в Сумпу: Иэясу с любимым соколом
Диковинный контур европейских глаз очень веселил тогдашних японцев. Заморские пришельцы, впервые достигшие страны Ямато в 1543 году, своими волосатыми, пучеглазыми физиономиями показались местным жителям очень похожими на обезьян.
Марумэ, «круглый глаз» — еще относительно вежливое прозвище для европейца. Нормальным, почти официальным термином было слово намбандзин, «южный варвар» (потому что первые португальцы приплыли из южных морей).
В 1600 году, когда из восточного моря, которое в Японии считалось концом Земли, вдруг явился Адамс с голландским экипажем, знания японцев о европейцах обогатились. Раньше считалось, что у варваров только глаза странные, а в остальном они, в общем, похожи на обычных людей. Новые же пришельцы поражали тем, что цвет волос у них был не нормального черного цвета, как у португальцев, а желтый или даже — невероятно — красный! (Слово «рыжий» в японском языке за ненадобностью отсутствовало).
Выяснилось, что южные и восточные варвары враждуют между собой и верят в своего бога Кирисуто как-то по-разному. С этой поры японцы стали делить чужаков на две категории: намбандзины и комо. Второе название (оно значит «красноволосые») объединяло голландцев и англичан.
Рисовать большие носы японские художники научились, а с глазами странной формы получалось не очень.
Про японскую жену Вильяма Адамса историкам известно очень мало. Зато я знаю о ней всё. Откуда, спросите вы?
А неважно.
Просто однажды весенним утром восемнадцатилетняя О-Юки сидела в саду, смотрела на белые кувшинки и улыбалась. Она думала про Гоэмона Эндо: какой у него удивительный голос, и глаза, и брови. Она всегда думала о Гоэмоне, когда рядом никого не было, и тогда ее лицо делалось мечтательно-сонным. В рукаве кимоно лежала полученная от Гоэмона записка. Ничего предосудительного в ней не было, даже если кто-то случайно найдет. Просто стихотворение — о том, что в весенний день от предчувствия счастья замирает сердце. Никто не умеет разговаривать стихами лучше, чем Гоэмон. Недаром его отец — хранитель государевой библиотеки.
О-Юки стала представлять, как они будут жить в окружении книг и свитков, в которых таится мудрость и красота всего мироздания. Осенью, когда спадет жара и наступит время помолвок, Гоэмон попросит своего отца о сватовстве. Только бы тот согласился! Конечно, девушка из опальной семьи Магомэ — незавидная партия, но отец Гоэмона человек добрый и очень любит своего сына.
О-Юки опустила голову, закрыла глаза и сложила ладони, молясь Будде, чтобы Он допустил невероятное, почти никогда не бываемое. «Я знаю, Господи, что замуж выходят не по любви, а во имя долга, но пожалуйста, пожалуйста…», — шептала О-Юки ничего вокруг не видя и не слыша, потому что до Будды доходят лишь самозабвенные моления.