Женщина подняла лицо. Оно было опухшее, глаза смотрели воспаленно.
— Из Москвы, — повторила вдова. — Мы недавно были в Москве. Если бы Гриша послушался врачей и остался… Почему я не настояла? Это я во всем виновата!
— Почему он должен был остаться в Москве? — быстро спросил Абрамов, видя, что она сейчас разрыдается.
Вопрос помог — Котовская смахнула слезы, стала отвечать.
— У него были боли в желудке. Подозрение на спайки. Товарищи из кремлевской больницы настоятельно рекомендовали лечь на операцию. Гриша — ни в какую. Лучше, говорит, отправьте меня в дом отдыха, само пройдет. Я медик, я должна была его убедить… Если бы мы не оказались в этой проклятой Чабанке…
Все-таки завыла.
Не отучи жизнь Абрамова от жалости, как и от всех других вредных эмоций, он бы расчувствовался. А так лишь придал бровям скорбность и зачитал соболезнования.
— От кого это? — глухо спросила Котовская. — А, от товарища Зиновьева…
Внезапно вскочила:
— Передайте товарищу Зиновьеву, что Зайдер врет! Он сам мне признался! Прибежал, когда я рыдала над Гришей, бухнулся на колени! «Это, кричит, я его убил! Простите коли можете! Мне враги мирового пролетариата заплатили!» Надо было мне его за шиворот взять, вытрясти кто именно! А я, дура, закричала: «Вон! Вон отсюда!» Он и убежал. Его за дверью взяли. А про Розу свою, проститутку, это он после врать стал! Чтоб от расстрела уйти! Никогда Гриша мне не изменял! Он на других женщин вообще не смотрел! У нас знаете какая любовь была!
Она лихорадочно, сбивчиво принялась рассказывать, как они познакомились в поезде, после разгрома Юденича. Как Гриша за нею ухаживал, какая у них была красная свадьба. И снова про то, что рукой мерзавца Зайдера управляли белополяки и петлюровцы.
С этого места Абрамов вслушиваться перестал. Вообразить, что белополяки будут что-то затевать вместе с петлюровцами, было немыслимо. Но ушел Абрамов еще не скоро. Поддакивал, делал вид что записывает, а сам водил глазами туда-сюда. И всё больше хмурился.
— Траурное мне к церемонии из Умани поездом доставят, — сказала Котовская, перехватив его взгляд, устремленный на шкаф с распахнутыми дверцами, где висело цветастое ситцевое платье, одно-единственное. — У Люси, супруги начштаба, от папашиных похорон осталось. Люся собою женщина крупная — как я с моим брюхом.
Обхватила себя за живот, застонала, опустила голову.
Абрамов тихо вышел. Он был озабочен. Первоначально возникшая версия не складывалась.
Снаружи уже смеркалось — быстро, по-южному, однако надо было посетить еще одно место. Там ждали люди.
Идти опять было недалеко, до Приморского бульвара, который теперь назывался бульваром Фельдмана.
Про него, Сашу Фельдмана, Абрамов сейчас и думал. Когда-то, тому почти двадцать лет, они состояли в одном студенческом кружке. Потом побежали каждый за своей морковкой: у одного — Мировая Революция и Пролетарское Государство, у Саши — Мир Полной Свободы и никакого государства. Вновь встретились и сошлись здесь же, в Одессе, в девятнадцатом, когда коммунисты объединились с анархистами против общего врага. Абрамов готовился к переправке во Францию, разжигать пламя революции. Саша поступил комиссаром в уголовный полк Япончика. Верил, мечтатель, в свободный дух бандитов, стихийных анархистов. Закончилась эта история, когда Абрамов уже отбыл, поэтому подробностей финала он не знал. Собственно, финалов было два. Сначала у Фельдмана произошел конфликт с Япончиком, и наши пустили бандитского короля в расход. А через пару месяцев «стихийные анархисты» поквитались с комиссаром: убили выстрелом в спину прямо на одесской улице. И вот теперь Саша на том свете, превратился в бульвар. Меня забудут, а Фельдман навсегда останется, думал Абрамов. Но мне такого «навсегда» не надо, мне бы подольше оставаться на этом свете.
Это была мысль мимолетная. Как и следующая, тоже практической пользы не имевшая: Фельдман — вот кто в точности знал, причастен Котовский к гибели Япончика или нет.
Однако имелась надежда еще на один источник. Если он по-прежнему существует.
На бульваре Абрамов свернул в ничем не примечательный двор. Там, в глубине, стоял флигелек со скучной табличкой «ГЧАПП». Окна зашторены.
Здесь под прикрытием профсоюза работников Государственного черноморско-азовского пассажирского пароходства располагалось одесское отделение ИККИ, занимавшееся переправкой агентов и эмиссаров Коминтерна сухопутным путем в Румынию, а морским в Турцию, Европу и на Ближний Восток. Руксостав отделения, предупрежденный телеграммой, находился на рабочем месте.