Топтун, конечно, следовал за Абрамовым, но для ГПУ не секрет, что за контора укрывается под скромной вывеской. Начальник ОМС инспектирует собственное хозяйство, ничего особенного.
Лифшица, завотделением, Абрамов знал еще по девятнадцатому году. Повспоминали прошлое, обсудили текучку. Потом Абрамов дал задание. И спросил про Пушкина.
— Жив-живехонек, — с улыбкой ответил Лифшиц. — Всех нас переживет. Крутит свои гешефты, процветает. Иногда мне звонят из угрозыска, просят, чтоб наш кадр сбавил обороты. Тогда я делаю старику вежливый реприманд. На время притихает, потом снова.
— Он всё там же? На Арнаутской? С девяти до двенадцати?
— Он всё там же и всё такой же, не меняется. Одесса переменилась, уже и Арнаутская не Арнаутская, а улица Воровского, но мсье Пушкин с девяти до двенадцати сидит в своей лавочке и делает вид, что чинит часы. Не то чтоб находились чудаки совать ему в окошко свои хронометры. Разве кто из приезжих.
Вот теперь все дела на сегодня закончились. Можно и отдохнуть.
— Эй, поц! — выйдя на бульвар, крикнул Абрамов топтуну, делавшему вид, что изучает афиши на театральной тумбе. — Найди-ка извозчика. На Маразлиевскую еду, спать.
В казенной комнате на казенной кровати он долго смотрел в потолок. В голову лезла одна и та же картина. Как убитая горем женщина сидит, сжав разбухший живот коленями.
Абрамов думал про жену, про сына. И вообще — думал.
Ссылки к четвертой главе
Судьба жестоко обращалась с Ольгой Шакиной (1894–1961), женой красного героя Григория Котовского, бывшего бандита, будущего обитателя мавзолея.
Ее первый муж, земский врач, умер от рака. Зная, что обречен, определил свою 20-летнюю супругу на медицинский факультет — чтобы она могла зарабатывать на жизнь.
Провдовев пять лет, Ольга встретила яркого человека Котовского. Они поженились. Бойцы бригады подарили им на свадьбу настоящую кровать. Котовский отправился на фронт, Ольга с ним, а кровать осталась.
На Гражданской жена отчаянного кавалериста, конечно, хлебнула лиха — как все кто воевал, только ей пришлось тяжелее, чем бойцам. Она была женщиной. Родила девочек-близнецов, которые умерли, потому что у матери не было молока, а кормилицу в тех условиях взять было негде.
Котовского убили, когда Ольга была на сносях. Она родит прямо на похоронах. Ребенок, слава богу, выживет.
Потом вдова героя несколько раз будет менять версию того, кто и за что убил ее великого мужа. В тридцать седьмом станет говорить, что это дело рук бывших начальников Котовского, разоблаченных врагов народа. Как говорится, такое уж было время.
Настоящими альбатросами революции, конечно, были не большевики, хотевшие заменить одну несвободу на другую, а анархисты. Исторически они были обречены. Большевики воспользовались этими бесстрашными союзниками, чтобы скинуть старый режим, а потом расправились с неконтролируемой вольницей.
Среди идейных анархистов (а не бандитов, прикрывавшихся черным знаменем абсолютной свободы) попадались удивительные персонажи.
Одним из них был одессит Саша (не Александр, а именно Саша) Фельдман. Отпрыск богатой семьи, студент императорского университета, в 1906 году он попал на каторгу за хранение взрывчатки.
Пожил в Америке, где тоже участвовал в анархистском движении. В 1917 году вернулся в Россию строить царство Свободы. При белых был секретарем подпольного одесского ревкома.
Когда Мишка Япончик создавал свой уголовный полк, полагалось назначить туда комиссара. Никто из коммунистов идти к бандитам политработником не решился. Вызвался Саша Фельдман. Это чуть ли не единственный случай, когда в Красной Армии комиссаром стал не член правящей партии.
Среди скопища профессиональных преступников Саша держался с обычным бесстрашием, не боясь конфликтовать с командиром, грозным Япончиком. Закончилось это противостояние полным разрывом.
Потом Одессу в очередной раз захватили белые, и Фельдман снова возглавил подпольный ревком. На этом посту и погиб.
Впрочем, если б не бандитская пуля, долго на свете Фельдман все равно не зажился бы. Идейного анархиста убрали бы большевики.
Мой герой ошибся. Память о Саше Фельдмане продержалась недолго.
В честь героического главы подпольного ревкома сразу после возвращения красных прославленную авениду Приморский бульвар переименовали в Бульвар Фельдмана, а Потемкинская лестница стала Фельдмановской.