— Значит, версию мести все-таки пока снимать нельзя, — вздохнул Абрамов. — Ну что, сядем, помозгуем?
Рассказал о том, что выяснил.
К смерти бандитского короля Котовский отношения не имел. Остальные версии с вендеттами тоже пустышка. После разговора с кладезем одесских знаний Абрамов заглянул к своим, и Лифшиц отчитался по полученному вчера заданию.
Жена Якова Блюмберга, когда-то раненая при ограблении людьми Котовского, благополучно здравствует — чего не скажешь о самом Блюмберге. Бывшего подпольного дельца «вычистили в порядке красного террора» еще в двадцатом. Полицмейстер Славинский, стрелявший в Котовского при аресте, убит махновцами, а «неустановленное лицо», написавшее донос, давно установлено — то был выгнанный из шайки за грубость налетчик Ион Дихор. Умер от тифа.
— К грубости я сейчас вернусь, — сказал Абрамов. — Сначала про третью линию — не нажил ли Котовский себе врагов среди серьезных уркаганов, когда наводил порядок в Одесском тюремном замке. Таких сведений нет. Григорий Иванович, судя по всему, был и разбойником, и красным командиром редкой породы. В свою робингудовскую эпоху он не бил и не оскорблял жертв, притом требовал такой же вежливости от своих подручных. Дихора, видишь, за грубость выгнал. А на гражданской войне бывший налетчик имел репутацию гуманиста. Котовцы не грабили население, не устраивали еврейских погромов — в отличие от буденновцев. Особенно котовцы славились обращением с пленными. Не ставили белых, зеленых и жовтоблакитных к стенке, как это делалось тогда сплошь и рядом. Котовский выстраивал пленных, говорил: «Кто хочет поступить ко мне в бригаду — милости прошу, а кто не хочет — ступай на все четыре стороны». Эта его репутация кстати объясняет, почему бригада Котовского одержала столько побед, неся не особенно большие потери. Сдаваться котовцам в плен было нестрашно, поэтому до последней капли крови никто не бился. Но тамбовская нить, которую ты зацепила в Чабанке, дело другое. Это единственный эпизод, когда Котовскому было за что мстить.
И он рассказал Зинаиде, как в двадцать первом Котовский, тогда еще комбриг, провел акцию «Маскарад», которую теперь изучают в военной академии в качестве примера идеально проведенной диверсионно-камуфляжной войсковой операции.
— …Вот тут есть за что мстить. Товарищи или родственники любого из застреленных в Кобылянке вполне могли поквитаться с тем, кто устроил бойню. Например, чья-нибудь безутешная вдова, — подытожил Абрамов, глядя в анкету. — Давай-ка, Зинаида, дуй назад в Чабанку. Возьми у Лифшица машину, пару ребят и доставь в отдел эту Матрену Кузьменкову 1897 года рождения, уроженку деревни Крюково Моршанского уезда Тамбовской губернии. Выясним, что она за птица и почему нанялась в дом отдыха, когда там находился Котовский. Не сбежала бы только.
— Не сбежит. И ехать за ней не надо, — ответила замечательная Зинаида. — Я ее и без ребят доставила. Сдала как подозреваемую в здешний приемник. Без тебя ни о чем не допрашивала. Ехали молча.
— Займись-ка ты разъяснением Матрены Кузьменковой, раз вы с ней успели подружиться, — сказал Абрамов. — А я, пожалуй, уже готов к интересной беседе с Меером Зайдером по кличке Майорчик.
Ссылки к пятой главе
Если вы хотите знать, куда девал свои немаленькие барыши Эфраим Зюсман, я вам расскажу, куда он их девал. Вы удивитесь.
Но начнем с того, что человека, которого вся настоящая Одесса знала как Эфраима Зюсмана, на самом деле звали не Эфраимом и не Зюсманом. Я вам не буду говорить, как этого человека звали на самом деле, потому что… Вы поймете почему, когда дочитаете до конца.
Будем считать, что его звали «Иван Иванович» — не потому что его так звали, упаси боже. А потому что надо же его как-то называть.
И нет, жены-детей у Пушкина никаких не было, это глупые слухи. На что человеку, у которого уже есть большая любовь всей жизни, отщипывать от нее что-то жене, которой непременно нужна вся наша любовь без остатка, и тем более детям, от которых сначала корь со скарлатиной, а потом сплошное разочарование?
Больше всего на свете Иван Иванович любил красоту золотых монет, которые похожи на маленькие солнца — такие же сияющие, согревающие всё своим теплом. Каждый желтый кругляшок казался ему волшебной семечкой из старой еврейской сказки про исполнение желаний. В царские времена Иван Иванович делал так: в золотом месяце октябре складывал все добытые за год барыши (а это, скажу я вам, были ой-ё-ёй какие немаленькие деньги) в большой пожухлый чемодан, на который не польстился бы никакой вор, и отправлялся в путешествие по губернским городам. Скромненько, третьим классом. Чтобы не привлекать к себе внимания тех, чье внимание привлекать не следует, менял в каждом банке бумажки на два, три, самое большее пять золотых империалов и ехал себе дальше. Когда возвращался, чемодан был на три четверти пустой, зато в десять раз тяжелее.