Женщина судорожно сжала соломенную сумочку.
— Наверное, это Чарли, мой сын.
Мара ничем не показала своего удовлетворения. Конечно, сын — и карты то же самое говорят.
— Вы его обожаете, он вас тоже любит. Но он склонен к опрометчивым поступкам. Поэтому не подписывайте никаких бумаг и не передавайте ему ничего из имущества. Его доводы могут показаться очень убедительными, но ни в коем случае не поддавайтесь на них.
— Это ферма, — со вздохом сказала женщина, — все дело в ней.
Мара лишний раз подивилась простодушной болтливости клиентов, которые вместо того, чтобы молча сверять рассуждения предсказательницы с реальными фактами, сами облегчают ей работу. Что ж, она не возражает…
— Да, именно ферма, и она сейчас находится в опасности, — быстро сказала Мара. — Вам не следует ее продавать или оформлять закладную на нее. Ваш сын солгал вам. Он сказал, что ему нужны деньги для срочной операции, а на самом деле… Боюсь, что речь идет об азартных играх.
Женщина заморгала, непроизвольно закивала головой, и Мара продолжила:
— Да, это азартные игры. А потому нужно суметь самой защитить себя. Дарите ему свою заботу, поддерживайте морально, предложите свой кров. Ему все это потребуется — так говорят карты.
И театральным жестом она сгребла карты. Было еще кое-что, о чем она не сказала. Да и стоит ли предупреждать о грядущих проблемах со здоровьем — не ускорит ли это наступление болезни?
Женщина поднялась из-за стола.
— Спасибо вам, мадам Роза, — сказала она. — В общем-то, о том, что вы сказали, я знала и раньше, но взглянуть правде в глаза никак не решалась.
Она начала рыться в кошельке.
— Сколько я вам должна?
— Об оплате — с сестрой Кланки, которую вы видели при входе. А впрочем, постойте!.. Я вспомнила: утром, когда я раскладывала карты, они мне сказали, что сегодня мне следует давать свои советы бесплатно. Я привыкла во всем слушаться карт, так что не надо денег.
— Но я не нуждаюсь в милостыне! Я в состоянии заплатить…
— Это не милостыня, — успокоила ее «Роза», сама удивляясь своему великодушию. — Карты подсказали мне, что деньги, которые вы сегодня сбережете, пойдут на благое дело.
Лицо женщины просияло.
— Я опущу их в ящик для милостыни в ближайшую субботу!
«Вот это будет действительно чудо, если ты так сделаешь», — подумала Мара.
Женщина ушла, и в палатку заглянула Кланки.
— Интересно, как это ты собираешься платить мистеру Сэму двенадцать процентов из «ни шиша»? — саркастически поинтересовалась она.
Кланки поджала губы. Ее лицо, если не считать нескольких морщинок — следов времени, излучало все ту же неукротимую энергию и решительность, поразительные для женщины ее лет.
— А почему ты говоришь о депрессии в прошедшем времени? Неужели ты веришь, что с окончанием войны прекратится и эта напасть? Если, конечно, война вообще кончится…
— Ты не веришь, что президент Трумэн способен справиться хотя бы с одной из этих проблем?
— Я уважаю нашего президента, но разрешение вопросов мирового порядка исключительно в компетенции Господа Бога, — парировала Кланки. Она поправила стульчик, на котором только что сидела посетительница, затем притушила лучину сандалового дерева, дымок от которой призван был облагородить воздух в палатке. — Народу почти не видно. Самое время сделать перерыв на ленч.
— Нет, подождем. Должен прийти кто-то очень, важный, не зря же у меня кости ноют! — Мара рассмеялась при виде гримасы, которую скорчила Кланки. — Мы столько времени работаем вместе — и ты все еще не веришь в мудрость моих старых костей?
— Допускаю, что сама ты в нее веришь, но все равно половину из того, что вещаешь, ты считываешь с потолка.
— Иногда приходится… Карты, как и люди, временами тоже устают. Тогда я заставляю клиента разговориться, изучаю его лицо, его жестикуляцию, а затем уже выдаю надежный, солидный совет.
— А когда у тебя взгляд становится совсем чудным, как, например, в случае с этой женщиной, когда акцент у тебя становится совсем уж нестерпимым — это как прикажешь понимать?
— Все очень просто: я озвучиваю то, что говорят карты, и превращаюсь в их послушный рупор.
Кланки фыркнула.
— Нет уж, я правоверная христианка и не собираюсь верить во все эти цыганские штучки-дрючки. Зато готова признать, что ты в совершенстве владеешь чтением того, что написано у этих ротозеев на лицах. А что касается ценности твоих советов… Может быть, они стоят денег, которые за них платят, а может быть, и нет — и тогда ты не берешь с ротозеев ни цента, как сейчас. Верно? Ладно, сама присмотри за дверью, а я схожу за ленчем.
Выскочив из палатки, она понеслась к походной кухне. Мара лишь улыбнулась, прекрасно зная цену брюзжанию подруги. При всем своем сарказме и напускном скептицизме Кланки обожала свою длинную пеструю юбку, яркие кофты, золотые браслеты на руках и ногах и с нескрываемым удовольствием разыгрывала из себя загадочную и причастную к тайнам загробного мира цыганку. И все это вошло в ее жизнь благодаря цирку.
«Впрочем, как и в мою жизнь», — подумала Мара.
Придя внезапно в состояние крайнего возбуждения, она встала и прошлась по палатке, с которой свыклась как с родным домом. Она сама выбирала эту бархатную скатерть, эти стульчики и этот длинный библиотечный стол с выставленными на нем атрибутами ее профессии: хрустальным шаром, свечами из черного воска, Библией, колодой старых гадальных карт, доставшихся ей от матери и используемых ею только в самых важных и сложных случаях.
Палатка, снаружи красно-белая в тон куполу расположенного рядом цирка, изнутри была обтянута черным шелком с вышитыми на нем серебряными звездами. Единственным источником освещения была подвешенная к опорному столбу лампочка в матовом плафоне — она заливала палатку мягким ровным светом. Что касается наряда, то Мара была одета в пестрый восточный халат и маленькую чалму, сшитые по заказу в театральной костюмерной Тампы. Дело было не в одной экзотике — под чалму она убирала свои рыжие волосы. Других мер предосторожности она не принимала и даже косметикой не пользовалась — «благодаря» шрамам и пластической операции ее лицо изменилось настолько, что она уже не боялась быть однажды узнанной.
Впервые она почувствовала, что вынужденное уединение начинает ей надоедать, лет десять назад. А сначала — сначала она с головой ушла в обустройство жилища, которое, как ей хотелось верить, должно было стать ее постоянным домом. Она еще не знала, что и этот коттедж с верандой на зеленой улочке в калифорнийской Санта-Розе не станет для нее домом.
Это был веселый, сверкающий полировкой домик; в выборе и покупке мебели, ковров, обоев, картин и панелей самое деятельное участие приняла Кланки. Заботы обустройства настолько захватили Мару, что сомнения и угрызения совести в связи с судьбой дочери отошли на задний план — но не покинули ее совсем. Даже в эти счастливые дни бывали моменты, когда разлука с дочерью становилась почти невыносимой.
На помощь пришло другое увлечение: ее захватило стремление восполнить отсутствие образования. Почти за год она научилась беглому чтению, а когда освоила эту премудрость, с ненасытной жадностью ребенка набросилась на книги, глотая их одну за другой. Исступленная жажда открытия нового заставляла ее беспрерывно читать, ходить в музеи и картинные галереи, учиться всему подряд — от бухгалтерского дела до тонкостей кулинарии. Иногда на очередные курсы вместе с ней записывалась и Кланки, но раз от раза все с меньшим и меньшим энтузиазмом.
Нет, при ней подруга блистательно разыгрывала неподдельный интерес, и потребовалось время, прежде чем Мара поняла: Кланки всего лишь подыгрывает ей, составляет компанию, а в душе томится и тоскует по прошлому, которого так неожиданно лишилась.
С Лобо все обстояло иначе. Немой великан окунулся в новую жизнь с радостью бродячего пса, обретшего, наконец, кров. Особым успехом он пользовался у соседей, поскольку всегда был готов помочь вдове покрасить забор, починить подтекающий кран в доме одинокой матери — и при этом кротко сносил баловство виснувших на нем малышей, очарованных этим страшным гигантом с добрыми глазами и непонятными жестами вместо слов…