Элориан хотел что-то сказать. Поблагодарить. Объясниться.
Но она махнула рукой:
— Завтрак стынет. А магия, если вовремя не разделить с чаем — испаряется. Как память.
Айлин ела, не отрываясь, как ребёнок, которому разрешили снова верить в тёплый дом. Хейл смотрел на свою рубашку с удивлением, будто не верил, что когда-то ткань могла пахнуть чем-то, кроме крови и дороги.
А Элориан… просто сидел. И впервые за много дней не думал, что должен немедленно идти дальше. Потому что сейчас — был хлеб, тепло, и кто-то, кто не спросил: «Выжившие?» А просто показал делом: «Вы — свои. Я помню».
Когда завтрак подходил к концу, и чай уже остыл в чашках, сеньора Мелада вернулась к столу. На ней был тот же передник, тот же спокойный взгляд, но в руках — тонкий конверт цвета выцветшего пергамента.
— Я нашла это ещё до рассвета, — сказала она. — Не знала, передам ли. Теперь знаю.
Она положила конверт перед Элорианом. На нём было написано старинной тушью, уже потускневшей, но чёткой рукой:
Гильден Крей. Нотариус. Улица Завитка, дом 11. По утрам — на месте. По вечерам в клубе магов, играю в шахматы.
Элориан осторожно взял конверт, как будто в нём хранилась не бумага, а память. Он не стал открывать — просто держал в руках, вглядываясь в строчки, пока пальцы не запомнили каждый изгиб букв.
— Мой отец… знал этого человека?
— Они спорили на философских вечерах. Не соглашались по каждому поводу — и каждый раз уходили вежливо, с поклоном.
Она улыбнулась уголком губ.
— Значит, уважали друг друга. А это — куда важнее.
Хейл переглянулся с Элорианом, чуть склонил голову.
— Маг Гильден Крей был независимым нотариусом, ещё до того, как в столице всё стало через Совет. Он мог подтвердить подпись старого рода. Если он жив…
— Он жив, — отрезала сеньора Мелада. — И память у него всё ещё лучше, чем зрение.
Айлин наклонилась над столом:
— А он… добрый?
Сеньора на мгновение задумалась.
— Он не будет звать вас «дитя» и не предложит конфету. Но он — справедливый. А справедливость — это тоже вид доброты. Особенно в этом мире.
Элориан встал. Поклонился. Без слов — как учил отец.
Но сеньора Мелада лишь махнула рукой:
— Не кланяйся, юноша. Лучше скажи тому старику, что я наконец его переплюнула — и запомнила, кому что важно, раньше, чем он. Уж пусть порадуется, старый гусь.
После завтрака Хейл попытался встать первым — привычка. Страж. Защита. Но, поднявшись со своего стула, пошатнулся, и только уцепившись за стол, остался на ногах.
Элориан тут же шагнул вперёд, но сеньора Мелада уже стояла рядом.
— Сядь, — сказала она, и голос её был не мягкий и не строгий — просто тот, которому не возражают.
Хейл сел. Не потому что слаб, а потому что знал: спорить с женщиной, которая варит чай как боевое зелье, — себе дороже.
Сеньора принесла миску с тёплой водой и длинный свёрток из темно-синей ткани. Там — травы, сухие корешки, измельчённая кора, жёлтый порошок и маленький флакон с янтарной жидкостью, которую маги в столице называли "дремой листа".
— Я видела раны хуже, — сказала она, осматривая повязку. — Но видела — не значит приняла. Это не должно оставаться таким.
Хейл тихо выдохнул:
— Вы маг-целитель?
— Я — хозяйка. А у хорошей хозяйки не только суп наваристый, но и рана чистая.
Она развязала повязку. Хейл не поморщился — но Элориан заметил, как он сжал зубы. Рана была глубокой, с неровными краями. Следы магического ожога — красные, почти чёрные по краям, как от соли на живом теле.
Сеньора ничего не сказала. Только поставила миску, развела в ней порошок и добавила каплю янтарной жидкости.
— Не будет света, — предупредила она. — Не будет пения заклинаний. Только ты и настой.
Она промыла рану. Молча. Руки у неё были тёплые, но сильные. Каждое движение — будто разговор с болью. И боль слушалась.
Потом наложила настой из коры желённика, перебинтовала чистой тканью, тихо говоря:
— Твоя плоть помнит, как быть здоровой. Я только напомнила.
— Спасибо, — сказал Хейл, едва слышно.
— Это не спасибо. Это долг. Я знала твоего господина. Он был человеком, который спасал, не считая.
Она встала. Склонилась над Хейлом, вдруг став снова почти бабушкой, какой её могли бы нарисовать на кружке:
— Не спи сегодня на полу. Кости — не камни. К утру не болеть — это тоже дело для мужчины.
Хейл кивнул. И в его глазах — впервые за всё это время — не было боли. Только усталость, простая и чистая.
И, словно ничего не произошло, вернулась к плите, где снова закипал чайник.
Они вышли из «Дома на перекрёстке» после полудня, когда улицы уже начали пахнуть солнцем, запёкшимся в черепице. Айлин шла между Элорианом и Хейлом, сосредоточенно разглядывая вывески. Улицы Придорожного Камня отличались от других — не кричали, а шептали, особенно старые.