Она кивнула Тивару. Потом посмотрела на Элориана — внимательно, но не враждебно.
— Идём вместе, — сказала она. Голос был будто между языком и ветром, и каждый понял по-своему.
— Спасибо, что пришли, — отозвался Тивар.
Он кивнул остальным:
— Двигаемся. Сегодня мы идём не только по земле. Сегодня — с разрешения леса.
Айлин прошептала:
— Они не боятся… даже после всего, что люди делают с лесом.
Элориан сжал её руку.
— Потому что знают, что не все одинаковы. А мы — стараемся быть своими.
Колёса фургонов тронулись. Караван сдвинулся с места, и вокруг зашевелился сам воздух, будто ему тоже хотелось посмотреть, куда они идут.
А где-то, в дальнем юге, Сердце Сада словно откликнулось. Тихо. Теплом. Как дом, который ещё далеко, но уже тянет.
Они остановились в ложбине между двух холмов — там, где земля была тёплой даже ночью, а деревья стояли так близко, что их ветви сплетались, как пальцы, держась друг за друга.
Огонь не разводили — дриада по имени Линнеа сказала, что в этом месте достаточно жара самой земли.
— Подземные воды здесь дышат, — пояснила она. — Их пар греет всё вокруг. А ещё… он даёт вкус.
Она вытащила тонкий глиняный котелок и сложила туда лепестки, кору, капли смолы и пыльцу, что светилась в темноте, как угасшие звёзды.
Айлин смотрела, не мигая.
— Это и есть… дыхание древесной коры?
— Оно само выбирает, кому открыться, — ответила Линнеа. — Но вкус пробуют все по-разному.
Когда напиток настоялся, пар от него поднимался мягко, не вверх, а будто в стороны — окутывая руки, лица, мысли. Пахло солнцем сквозь листву, мокрой корой и ожиданием ответа.
Хейл сдержанно отказался:
— Я уважаю лес. Но чай — это чай. И всё, что делает меня видеть странное, я оставлю магам.
Тивар только хмыкнул:
— А я попробую. Чай — это дипломатия. Даже если потом снится, что ты стал улиткой.
Айлин держала чашку обеими ладонями. Пить не спешила — смотрела, как в настое медленно кружится… лист, на котором были едва заметны прожилки, словно руны.
Потом сделала глоток.
Сразу — ничего. Только тепло, как от маминых ладоней, которых уже не было.
Она легла спать рядом с Элорианом, укрывшись шалью, и вошла в сон легко, как входит в воду без страха.
Во сне деревья не стояли — они шевелились. Их ветви вытягивались, как руки, и каждая — прикасалась к её щеке, волосам, запястью.
— Мы знаем, — сказали они не голосом, а шелестом. — Ты однажды была семечком. Помнишь?
Айлин кивнула и согласилась. Во сне — она понимала всё.
— Мы скучали по тебе. Ты снова растёшь.
Айлин проснулась с первыми лучами солнца. Трава под её спиной была сухая, а на ладони — маленький лист, тот самый. Только теперь с прожилками, как улыбка.
Караван шёл на юг. Не торопясь — как идут те, кто знает, что важное нельзя догнать бегом. Колёса скрипели, но слаженно. Пыль поднималась, но не злилась. Воздух становился суше, а травы — выше. Вместо хвойных лесов начинались рощи с серебристой корой, а позже — каменистые холмы, поросшие невидимой, но пахнущей магией.
Айлин ехала в фургоне с артефактами — и уже не просто молча наблюдала, а записывала. Не слова, нет — наброски листьев, волн ветра, даже запахов, как она их чувствовала. Она не говорила об этом, но знала — рисунок когда-нибудь станет картой.
Хейл шёл рядом, иногда сидел на облучке, иногда выезжал вперёд — проверять дорогу. Боль в правом боку от старой раны уходила, но настороженность оставалась. Он знал, что безопасность — это не чувство. Это труд.
А Элориан — теперь был уже не просто помощником в караване, а частью него. Он заряжал артефакты стазиса и холода, помогал с магическими путевыми знаками, и, главное — с каждым днём всё увереннее ощущал, как магия течёт сквозь него. Не книжная, не академическая. А настоящая.
Он не заканчивал академию. Но он учился у дороги.
Каждую ночь караван останавливался там, где земля позволяла: у родников, под навесами скал, в оврагах, где дриады ставили знаки одобрения из переплетённых веточек.
И каждую ночь были костры. Не всегда с историями, но всегда с чаем. Один раз — с песней. Её запел гном-ремесленник, ехавший на втором фургоне. Пел тихо, будто просто думал вслух. Но вся дорога замолчала.
Айлин прошептала Элориану:
— У нас дома так никто не пел. Но я… всё поняла.
Он кивнул. Потому что чувствовал то же самое.
Караван приближался к гномьему посту в перевале Твердых Теней. Узкая дорога, вырубленная в скале, вилась между обрывами, как шрам от меча, забывшего, зачем бил.
У входа в каменные залы их встретил мастер Камня — бородатый гном с серьёзными бровями, как два мостика через реку подозрений. На груди у него висела перевитая медью печать, символ древнего клана. Он не улыбался, но глядел с уважением.