Снова — смех. Тихий, как музыка тёплого вечера.
А потом все замолчали.
Кто-то жевал, кто-то смотрел на небо. Кому-то стало тепло, как бывает только в местах, где тебя приняли, даже не зная всей истории.
Ночь над Лаэрин’Талом была не просто тиха — она слышала. И, может быть, даже улыбалась, слушая, как за долгим столом рассказывают неважные, смешные, добрые истории. Потому что именно они — сохраняют людей и магов живыми.
Айлин уже клевала носом, уткнувшись в подушку с вышивкой из тонких лоз и серебряных листьев. Она пыталась дождаться звёзд в окне — «хотя бы три», как всегда, — но веки становились тяжелее с каждым вздохом.
Элориан молча подошёл, опустился на край ложа, откинул со лба сестры прядку, пахнущую дымком костра и вечерней травой, и поправил одеяло — чтобы точно до подбородка. Айлин, даже не открывая глаз, прижалась щекой к его руке.
— Помнишь, — тихо начал он, — как ты в два года попыталась покормить отца его же сигнальной палочкой?
Айлин хмыкнула сквозь сон.
— Я думала, это карамель…
— А потом жаловалась, что «не та сладость». А мама целый день пыталась оттереть сироп от активной магии с его мантий.
— И крикнула: «Кто кормит отца магией?!» — бормотнула Айлин, засыпая с лёгкой улыбкой.
Они оба замолчали. А тишина была не пустая — наполненная. В этой тишине жили обрывки запахов — лаванды из маминых саше, табака из папиной комнаты, и голосов, которые всё ещё звучали в памяти.
Элориан остался рядом, пока дыхание сестры не стало ровным, как ритм тихого дождя.
Затем он поднялся, подошёл к углу, где стояла маленькая эльфийская подставка, и вытянул из-за пояса сложенный лист газеты — старый номер «Магического Обозрения», который отец всегда читал за завтраком.
Он щёлкнул пальцами — и шёпотом произнёс:
— Lumen familiaris.
Газета мягко засветилась, как светлячок, рассыпая по комнате тёплое золотистое сияние. Не яркое — но ровное, родное, почти живое. Оно не мешало сну, лишь охраняло его, как старший брат охраняет мир младшей сестры.
Элориан сел у окна, держа свернувшийся журнал в руках — и смотрел, как Айлин спит.
Он знал: дорога будет долгой, опасной, неизвестной. Но сейчас, в эту ночь, у него был свет, тепло и дыхание родного человека рядом.
А это значило — он справится.
Утро в эльфийском доме наступало не с шумом и светом, а с тонким запахом цветов, просыпающихся вместе с солнцем. Сквозь открытое окно тянуло прохладой, и где-то в вышине уже щебетал кто-то, чьего имени не знали ни люди, ни эльфы.
Элориан, всё ещё в той же позе у окна, проснулся от едва слышного шороха.
Айлин потянулась, зевнула и приоткрыла глаза. Несколько мгновений она просто лежала, глядя в потолок, где сплелись свет и тени утренних ветвей. А потом сказала:
— Мне снились мама и папа.
Элориан поднял взгляд.
— Правда?
Айлин кивнула, всё ещё полусонная, голос её звучал шёпотом:
— Они стояли в саду. Там, у фонтана. Помнишь?
— Помню, — тихо ответил он.
— Они держались за руки. И… — она улыбнулась, — и улыбались. Просто. Без слов. Как тогда, в летний праздник. Когда ты уронил весь торт на папу.
Он хмыкнул.
— Ну, ты тогда тоже опрокинула лимонад на мамину юбку.
— Но она не рассердилась, — сказала Айлин. — Только смеялась. А потом сказала: «Это просто торт и просто лимонад. А вы — моя настоящая сладость».
Элориан подошёл и сел на край постели, наклонился к сестре и легко прижал её ко лбу.
— Хорошо, что они пришли.
— Они были настоящие, — прошептала она. — Как будто не умерли. Как будто… ждут. Где-то.
— Может, так и есть, — сказал он. — Может, мир больше, чем кажется. И не всё теряется. Просто меняет форму.
Айлин кивнула и снова закрыла глаза на мгновение, будто хотела унести ещё немного сна с собой.
А за окном уже начинался новый день — и в нём, как и в сне, жило что-то, что никогда не исчезает до конца, если кто-то его помнит.
На следующий день они все вместе отправились на Эльфийский рынок Лаэрин’Талома.
Эльфийский рынок не был похож на рынки людских городов, где всё кричит, шумит, спорит за внимание. Здесь торговля напоминала праздник листопада, плавное течение ручья — и, конечно, ритуал уважения к тому, что дала природа.
Он располагался в кронах деревьев, на округлых платформах, сплетённых из живых ветвей. Под ногами не доски — листья, плотные, как ковры, и гнёзда мха, впитавшие сотни шагов. Ветки соединялись тонкими мостиками, словно паутинками — лёгкими, но прочными. Всё дышало: деревья пели на ветру, лианы шевелились в такт голосам, а в воздухе — витал запах тёплого дерева, мёда и сладких пряностей.
Прилавки были вырезаны из коры, из камня, из блестящих минералов — каждый свой, как характер его владельца.
На одном — фрукты, обернутые листьями, которые шептали, как лучше их приготовить.
На другом — специи, танцующие в стеклянных сферах, переливаясь всеми цветами рассвета.
На третьем — свитки, обвязанные нитями света, и старинные книги, шевелившие страницами, когда к ним приближались.