— Это был боевой маг. — Элориан сжал зубы. — Он знал, куда бить.
— Конечно знал, — буркнул Хейл. — Сам был холёный, с Академии. Они там сначала учат, как красиво зайти в комнату, а потом — как правильно умереть. Видимо, решил не откладывать второе.
Элориан закусил губу. Всё, что он знал о лечении, укладывалось в бабушкину теорию трёх П: плед, пирог, покой. Но сейчас не было ни пледа, ни пирога, ни особенно покоя. Разве что мох под рукой.
— Я... я постараюсь остановить кровотечение и облегчить боль. — Он закрыл глаза, вспоминая, как мать клала ладонь на его лоб, когда у него был жар.
— Только не начинай петь. — Хейл прищурился. — От твоих колыбельных даже клопы бегут прочь.
Но Элориан всё равно положил руки на правый бок камердинера — и в груди того что-то тихо отозвалось. Тёплая волна, не магия, скорее, память о добре. Сердце Хейла билось чуть ровнее. Лицо стало менее серым.
— Угу. Пошевелил воздух. Почти не больно. Прямо вижу, как воскрешаюсь. Слушай, виконт... ты, конечно, молодец, но...
Он нащупал его руку и сжал:
— Но если ты хоть попробуешь зарыдать — я восстану из мёртвых, чтобы тебя отшлёпать. Прямо в лесу. Понял?
Элориан тихо усмехнулся сквозь стук сердца.
— Понял. Без разрешения виконта в лесу умирать нельзя. Даже если вы камердинер.
Огонь потрескивал, как чужие шаги. Элориан сидел спиной к дереву, обняв колени, и слушал, как рядом дышит во сне Айлин. Камердинер Хейл устроился чуть поодаль, подкинув веток в огонь — то ли для тепла, то ли чтобы отогнать тени.
Небо было чёрным, как чернила, в которых тонут письма, никогда не отправленные.
Он не плакал. Уже нет. Всё внутри было — как те окна, что треснули от жара: гладко, холодно и с трещиной, идущей через всё.
— Родителей убили, — прошептал он в костёр. Шептал снова и снова. Но теперь — как присягу.
— А значит, теперь я — виконт. Один. И никто не узнает, кому верить.
Он опустил взгляд на руки. Пальцы дрожали. Он не знал, от страха или от гнева.
"Я не могу доверять никому. Даже тем, кто улыбается. Даже тем, кто подаёт руку."
"Я не знаю, кто отдал приказ. Но я знаю, чего они хотели: чтобы я стал марионеткой. Привели в столицу, усадили на удобный стул и говорили за меня голосом моих врагов."
Он вытер нос запястьем — по-детски, с вызовом. Айлин всхлипнула во сне, и он сразу успокоился, укрыл её лучше.
— Но я жив. Мы живы.
И тут в нём что-то застыло и стало твёрдым — как лёд, на котором строят мост.
— Я не стану просить. Я не стану мстить. Я стану другим виконтом. Я исчезну, чтобы однажды вернуться — не за властью. А за домом. За всем, что значит быть Мельтри.
Он поднял голову. На небе медленно плыли звёзды — всё так же, как в ту ночь, когда отец впервые посадил его в седло.
"Я найду место, где нас не достанут. Я научусь. Я вырасту. Я вернусь."
Огонь горел не только за спиной — он горел в горле, в глазах, в лёгких. Элориан не помнил, как именно они вырвались: всё смешалось в вихрь шагов, толчков и шёпота камердинера Хейла:
— Беги, не оборачивайся. Держи сестру. Дыши, как учили, вдох на четыре шага и выдох на четыре.
Маленькая Айлин спотыкалась на каждом шагу, но сжимала руку брата мертвой хваткой. Платье её было закопчено, волосы пахли дымом и мёдом — от бабушкиного сиропа, который она утром прятала под подушкой.
Они бежали в лес. И вот вокруг тишина. Ночь. Деревья вокруг словно закрывали их своими ветвями, прятали от всего, что осталось позади.
Хейл поддержал огонь — не магией, а с бросил ветки, как обычный человек без магии. Ветер крутил искры, но одна всё-таки осела и загорелась в кучке сухих листьев. Он набросал веток и поставил Элориана спиной к дереву, будто строил из его тела щит.
— Спи, виконт, — сказал он глухо. — Завтра будем думать, куда идти.
Элориан не спал. Айлин заснула, прижавшись к его боку, под покрывалом, которое Хейл выхватил с кровати прежде, чем вспыхнули стены. А он смотрел в темноту — туда, где больше нет родителей, замка, детства.
В ту ночь он осознал что главное тепло — не в стенах. Тепло — когда рядом родные и близкие люди.
Огонь уже не видно. Ни всполохов, ни дыма. Только небо над ними — глубокое, почти чёрное, и редкие звёзды, будто забытые перья на тёмной ткани.
Айлин спала, уткнувшись в его плечо. Она была тёплая, как котёнок, и такая лёгкая, будто боль не касалась её ещё полностью. Но Элориан знал — она просто держится изо всех сил, потому что он рядом. Пока он рядом.
Хейл дремал у дерева, утомлённый болью. Его лицо в полутьме казалось резким, чужим. Он снова и снова прижимал ладонь к боку, стараясь не издать ни звука. Элориан знал — он сделал всё, что мог. И дальше… дальше очередь была за ним.