Он сидел молча, не шевелясь. Плечи ломило. В горле стоял дым. Но хуже всего было то, что отец больше не скажет ему, что делать.
Нет отца, который всегда мог сказать: «Думай не о том, как справиться. Думай, как не причинить вреда».
Нет матери, что гладила по волосам и шептала: «Ты не должен быть сильным. Ты должен быть добрым. Этого достаточно».
Он остался. Сестра, которую надо оберегать. Камердинер, что спас их, но теперь сам нуждается в помощи. И имя, которое уже не просто имя — это обет.
Мельтри.
Он выдохнул. Глубоко. Медленно. И подумал, будто впервые по-настоящему:
Теперь всё зависит от меня. Не потому, что я хочу. Потому, что некому больше.
Он не знал, как исцелять раны. Но он мог найти травы.
Он не знал, где безопасно. Но мог слушать лес.
Он не знал, как быть виконтом.
Но мог быть братом, сыном, голосом, который не замолчит.
Он аккуратно прижал Айлин к себе, как укрытие. Посмотрел на спящего Хейла. Потом на небо.
И прошептал:
— Я вернусь. Когда смогу. И никто не скажет, что Мельтри сгорели. Я найду предателя.
Огонь медленно догорал. Айлин давно спала, свернувшись под плащом, прижав к груди деревянную птичку. Звёзды дрожали между ветвями — будто боялись потревожить тишину.
Хейл дремал у дерева: полулежа, с руками на коленях, будто и во сне охранял границы невидимого лагеря. Его лицо в полутьме казалось грубым, с тенями усталости, но Элориан знал — в этих морщинах больше верности, чем в любом гербе.
Он сидел рядом, поджав ноги, глядя в огонь и думая. Когда-то он звал Хейла камердинером. Просто словом. Привычным, чётким. Как кнопку — нажал, и получаешь: чай, совет, помощь с пуговицами, шутку, урок. Слуга. Старший. Кто угодно, но не свой.
А сейчас — что он? Не отец. И не друг. Не дядя, не учитель. Но рядом. Как стена, которая не громит врагов, а держит тепло внутри.
Элориан вспомнил, как Хейл вытащил его за руку сквозь дым. Как не отдал сестру другому — сам нёс. Как сдерживал боль, чтобы не мешать. Как ругался — не злобно, а так, будто боялся, что Элориан забудет, кто он.
Он не служит мне, понял Элориан вдруг. Он остался — потому что мы стали ему… чем-то большим. Мы — не «господа». Мы — его семья. И он теперь — часть моей.
Он не сказал этого вслух. Просто наклонился вперёд, поправил сбившееся одеяло на Хейле и прошептал:
— Спасибо, что ты остался.
Хейл не проснулся. Только чуть склонил голову, будто услышал — в ту точку, где не слова, а связь.
Элориан снова сел у огня. Сердце билось спокойно. Потому что теперь он знал: он не один.
Утро в лесу началось до расветта, с пения птиц, с выпавшей росы. Свет сначала просто коснулся верхушек деревьев, потом — опустился на землю мягкими тенями. Воздух стал прохладнее, яснее. Где-то вдалеке стрекотала птица. Пахло мхом, дымом, мокрой корой и… чем-то новым. Свободным.
Элориан проснулся первым. Айлин спала, свернувшись клубочком под его плащом. Хейл не шевелился, но дыхание было ровным — значит, ночь он пережил.
Надо что-то сделать.
Он встал осторожно, чтобы не разбудить сестру, и пошёл в лес, чувствуя, как сырой мох холодит пятки. Руки ещё дрожали, но внутри уже что-то выравнивалось. Как будто страх, натянутый как струна, перестал звенеть — и просто стал частью его.
Он знал: еда нужна не только телу.
Возле пня, заросшего плющом, он увидел гнездо. Пять светлых яиц перламутровые, с мелкими крапинками. Птицы были не прочь поделиться — он тихо дотронулся до края гнезда, и в ответ воздух чуть задрожал. Значит, можно.
Элориан согрел ладони — не пылью заклинаний, а намерением. Магия не вспыхивала, не пела, но текла от пальцев к воздуху. Яйца аккуратно поднялись и легли в его руки.
Он нашёл листья лесной малины — широкие, гладкие, они хорошо держали тепло. Несколько капель росы на них засветились мягко, когда он положил их рядом. Поблизости рос тимьян и лесная мята — он сорвал по щепотке. А затем, в расщелине камня, увидел редкую ягоду — синие бусины, которые мать когда-то клала в чай «от плохих снов».
Вернувшись, он разложил всё на плоском камне.
Маленьким заклинанием — больше ощущением, чем словом — он согрел воздух над листьями. Яйца начали медленно схватываться, как на чугунной сковороде. Мята источала тонкий аромат. Роса, смешавшись с ягодами, давала терпкий чайный настой прямо в чашке, вырезанной из коры.
Айлин проснулась, когда он уже накрывал её колени плащом.
— Это… завтрак? — спросила она, всё ещё слипшаяся от сна.
— Наш первый. — Он улыбнулся. — В новом доме. Временном.