На стене висел портрет молодой женщины в зелёной мантии. С глазами — как у Элориана. С улыбкой — как у Айлин.
Под ним стояла чаша — сухая, но не пустая. Лист упал в неё, как будто завершая круг.
— Мама, — сказал Элориан. Его голос дрогнул, но не сорвался.
— Мы вернулись.
Айлин подошла ближе. Коснулась двери ладонью.
— Ты ведь… нас помнишь, да?
Дерево, из которого была вырастена стена, зашевелилось. Не ветром. Ответом.
Дом не стоял на земле — он врастал в неё.
Словно не строили его, а растили, с уважением и терпением, какими вынашивают древний род.
Стены были гладкие, цвета старой коры, с вкраплениями янтарных прожилок — будто само время оставило следы роста. Они мягко изгибались, повторяя линии деревьев вокруг, не нарушая гармонии. Местами из стен прорастали тонкие побеги с мелкими цветами, что раскрывались и закрывались, как бы дыша ритмом обитателей.
Крыша — не крыша, а полог сплетённых ветвей, покрытых плотным ковром из мха, цветов и листвы. Он менялся с сезоном: летом давал прохладу, осенью — мягкую тень с запахом яблок и листопада. Иногда в него вживались вьюнки, и по ночам на крыше светились крохотные цветы, будто звёзды поселились ближе.
Вход был не дверью, а аркой из переплетённых лоз, открывавшейся сама, едва почувствовав знакомое присутствие. На ней висел старинный резной медальон в форме листа — тот, что, казалось, Айлин видела во сне.
Внутри — уютное тепло, не каминное, а живое, как у доброго сердца.
Пол — из гладкого древесного щита, по которому можно было ходить босиком даже зимой: он грел сам. Вокруг — простая мебель, будто выросшая на месте: кресла, сплетённые из лозы, столы с мраморной крошкой, стеллажи, где книги стояли рядом с шишками, сухими травами и флаконами с пыльцой. Всё — не сделано, а согласовано с природой.
В одной из комнат — сад в миниатюре, где в круглой чаше среди трав покоился источник с зеркальной водой. Айлин заметила: капли на листьях не испарялись, даже под солнцем.
— Это магия памяти, — прошептала Силена. — Поместье хранит её.
В центре дома располагался внутренний дворик, под открытым небом. Здесь росло дерево.
Оно не было высоким, но от него шла сила — тёплая, тихая, будто само время прижало к нему щёку. На его ветках свисали тонкие ленты — остатки старых заклинаний и пожеланий, привязанных когда-то, в другой жизни. Одну из лент узнала Айлин — она была вышита рукой матери.
Это не был замок. Не усадьба. Это было место, которое принимало только своих.
Здесь… пахнет мятой, — сказала Айлин, шагнув в прохладную тень поместья.
— И сушёными яблоками, — добавил Хейл, задерживаясь в прихожей.
Дом не скрипел. Он не пугал. Он просто... ждал.
Как будто всё это время молчал, не потому что был покинут, а потому что не хотел говорить с чужаками.
Первой они открыли старую мастерскую.
Узкая комната с овальным окном, через которое вилась лиана. На стене висел календарь, остановившийся на месяце Цветения, и под ним — ящичек с мелкими бутылочками, каждая с выцветшей надписью:
"Для усталых ног", "От тяжёлых снов", "Для смеха, когда не смеётся".
— Она варила магию, как варят чай, — прошептала Айлин. — Помнишь?
На полке лежал тканевый мешочек, внутри — высохшая лаванда и клевер, в которых Элориан узнал запах материнской мантии.
В соседней комнате они нашли сундук с детскими рисунками.
— Это моё! — воскликнула Айлин, вытаскивая рисунок: кривое дерево с глазами. — А это ты!
На другом листе был нарисован сам Элориан — с деревянным мечом, стоящий на пеньке. Подпись гласила: «Виконт Мальчишеского Королевства».
— Это очень официально, — усмехнулся Хейл, и Элориан впервые за долгое время улыбнулся так, будто улыбка выросла изнутри.
Дальше была спальня матушки. Простая, с занавесками из сухих трав и кружевом, вышитым вручную. На тумбочке стояла чаша с камешками — один гладкий, другой с дырочкой, третий с застывшей каплей янтаря. Камни памяти. У каждой женщины рода был такой набор.
На прикроватной полке Элориан нашёл книгу с закладкой, в которой было письмо. Его мать писала отцу.
«Если с нами что-то случится, пусть дети найдут не только дом, но и себя. Дом лишь начало. Пусть станут теми, кем были рождены — и теми, кем выберут быть.»
— Я… я не готов к этому, — прошептал он, прижимая письмо к груди.
Айлин молча взяла его за руку.
В последней комнате был шкаф с тканями и мантиями. Некоторые — потёртые, но пахли так, как будто мать только что вышла.
Айлин нашла крохотный венок из цветов, высохший, но не осыпавшийся.
— Она сплела его мне на первый Зелёный праздник… — вспомнила она. — И сказала, что у меня руки, как у древа, которое ещё не знает, что умеет цвести.