— Ему не нравится твоя кепка, — объяснила Айлин, поглаживая ручку.
— Ему не нравится моё чувство стиля, — буркнул Тивар. — Но у нас договор. Не лезь ко мне — я не подожгу тебя.
Он толкнул дверь.
Колокольчик над входом издал радостный перелив — не просто звон, а музыкальную фразу, закодированную магией Силены: «Добро пожаловать, честный покупатель. Остальных — лучше не зови».
Первым вошёл невысокий, круглолицый мужчина с корзиной на локте и выражением лица, как у человека, который ищет соль, но не простую, а с намёком на судьбу.
— Это лавка специй? — с подозрением уточнил он.
— И артефактов для кухни, — уточнил Элориан. — У нас есть перец, который согревает не только еду, но и сердце. И мускат, под которым даже упрямые дети соглашаются есть овощи.
— А соль? — спросил мужчина, выпрямившись.
Айлин кивнула и торжественно поставила на прилавок банку, на которой было написано:
"Соль Морей, которые видели слишком многое".
— Попробуйте щепотку на хлеб, — добавила она. — Говорят, вкус возвращает воспоминания.
Мужчина щепотнул, лизнул. Задумался.
— Я… вспомнил, как моя бабушка пекла пирог с картошкой и хранила рецепт в шкатулке с подковой… — Он тронут. — Сколько стоит?
— Воспоминания бесплатны. Банка — три серебряных, — спокойно произнёс Тивар.
Мужчина оставил пять, прихватил ещё банку перца «для смелости» и, кивнув, ушёл, унося с собой запахи, свет и чуть больше уверенности в завтрашнем дне.
Когда за ним закрылась дверь, колокольчик вновь пропел свою фразу — и замолчал.
— Первый пошёл, — сказал Элориан, выдохнув.
— И не сбежал, — кивнул Тивар.
— Значит, не всё потеряно, — добавила Айлин и аккуратно поставила веник в угол.
А веник — ворчливо, но довольно — сплюнул искру и мурлыкнул.
День шёл тихий, ленивый, с ароматом сушёной корицы и мягким шелестом уличного ветра. В лавке было прохладно — артефакт на потолке аккуратно поддерживал климат: не слишком тепло, чтобы специи не теряли силу, и не слишком холодно, чтобы людям хотелось уйти.
Элориан сидел за стойкой, перебирая поставку лаврового листа, когда раздался знакомый звон колокольчика. Он поднял взгляд — и увидел женщину в чёрном плаще, с тонкой тростью и серебряной заколкой в форме полураскрывшегося бутона.
— Добрый день, — вежливо произнёс он.
Женщина не ответила сразу. Она стояла на пороге, будто вдыхающая не воздух, а время.
— Этот запах… — прошептала она. — Мята и дымчатый тимьян. Так пахло в осенние дни у Вианны.
Элориан замер.
— Вы знали мою мать?
Женщина подняла глаза — тёплые, тёмные, и в них были леса, и осень, и горечь утрат.
— Я была её подругой, — сказала она тихо. — Мы вместе учились в Академии Южных Ветров. Она всегда добавляла каплю бергамота в чай с корицей — говорила, что так вкус получается как у возвращения.
Айлин, тихонько появившаяся из подсобки, замерла у прилавка. Даже веник не шевельнулся в углу.
— Эта лавка… — женщина обвела взглядом полки. — Она бы ей понравилась. Здесь есть её рука. Не в вещах. В тепле. В намерении.
Элориан выпрямился.
— Я только начинаю. Но… если вы знали её — расскажите? Что она любила? Какой была?
Женщина кивнула.
— Я зайду завтра. Принесу то, что принадлежало ей — если сохранилось. А сегодня…
Она достала небольшой мешочек.
— Я возьму у вас этот чёрный чай с лавандой. Он пахнет, как наши разговоры после занятий. И немного той самой соли… вдруг и мне вернётся воспоминание, которое давно прячется.
Они распрощались без лишних слов. Когда дверь закрылась за гостьей, Айлин спросила:
— Как ты думаешь… она сказала правду?
Элориан посмотрел на стойку, где ещё оставался тонкий след аромата бергамота — тот самый, о котором он даже не знал, что он был.
— Я думаю… она сказала то, что знала сердцем. И иногда этого достаточно.
С виду это был всего лишь шкафчик под лестницей, ведущей на второй этаж, где жили Элориан и Айлин. Деревянная створка скрипела, как любая честная створка в лавке должна. Однако если открыть её и приложить палец к маленькому вырезанному знаку в виде петлицы лавра — пространство внутри начинало разворачиваться иначе, чем того требовали размеры.
За створкой пряталась кладовая редкостей — полутень, полуаромат, в которой воздух казался гуще, насыщеннее. Пахло терпко и глубоко: смолой, мускусом, ванилью, чёрным мёдом и воспоминаниями.
Тут, на узких полках, стояли банки с живыми замками, которые щёлкали, если кто-то пытался заглянуть без разрешения. Здесь хранились специи, которые не просто придавали вкус — они помнили, говорили, уговаривали.