Хейл долго молчал. Потом протянул руку и хлопнул Элориана по плечу.
— У тебя и вправду отцовская голова. А я, значит, всё ещё твой камердинер. Где ты — там и я. Буду бурчать, варить отвары и ругаться. Как положено.
Айлин улыбнулась и обняла брата.
— Тогда давайте начнём. С малого. Найдём воду. Потом — ягоды. Потом — путь.
Но, прежде чем идти, Элориан попросил осмотреть рану. Хейл откинулся к стволу дерева и молча кивнул: мол, давай, раз уж упрямо решил. Он был бледнее обычного, но в голосе — по-прежнему сталь с примесью старой иронии.
— Только не смотри так, будто собираешься меня хоронить, милорд. Я ещё не расписался в завещании.
Элориан присел рядом, стараясь не смотреть на Хейла, а в Хейла — не как на взрослого, а как на живого, нуждающегося. Дрожи в пальцах почти не было. Почти.
Он аккуратно раздвинул край рубашки. Проклятое заклинание резануло бок по диагонали — не глубоко, но ядовито. Кожа вокруг покраснела, будто обожжённая, края раны были неровные, будто магия хотела не ранить, а разрушить.
Элориан вдохнул глубже. В груди зашевелилось всё, что он ещё вчера называл страхом, а сегодня — ответственностью.
— Это было не просто клинковое. Заклинание… режущее. С магическим отголоском.
Хейл скосил на него взгляд:
— Ну, ты прям академик. Да, милорд. Только это не ядовитое, просто дурное. Внутрь не пошло — я успел отбить, но удар прошёл по касательной.
— Повезло.
— Повезло — это когда тебя не режут вовсе.
Элориан промыл рану тёплой водой, нагретой дыханием и магией, что тихо скапливалась в пальцах, как роса на рассвете. Он не знал ни ритуальных слов, ни правильных жестов — но он знал, как прижимала мать ладонь к его лбу, когда у него был жар. Как шептала не заклинания, а «я здесь».
Он положил руку чуть выше раны. Тёплую, открытую. И просто сосредоточился.
Не исцелить. Смягчить.
Не убрать боль. Признать её — и остаться рядом.
Рука Элориана светилась едва заметно. Ткань под пальцами перестала пульсировать. Дыхание Хейла стало ровнее. Губы перестали сжиматься в полоску.
— Ты грел руки или душу? — пробормотал Хейл.
— И то, и другое.
— Хорошо. Только не привыкай. Если начнёшь лечить всех подряд — у нас в лесу очередь встанет.
— Я всё равно не умею по-настоящему.
— Ещё нет, — тихо сказал Хейл. — Но ты слушаешь. А это важнее.
Элориан аккуратно прикрыл рану чистым куском ткани, закрепив бинтом, вырванным из подола своей рубашки. Потом сел рядом, не говоря ни слова. Просто — был рядом.
И впервые понял: он не боится видеть чужую боль. Он боится только не сделать всё, что может.
Элориан сидел на корточках, перебирая травы, собранные с рассветом. Он помнил, как правильно их использовать, мама, когда-то рассказывала: мята успокаивает, кора ивы — от жара, а зверобой лучше класть в чай, если кто-то долго молчит без причины.
Позади послышались шаги — осторожные, приглушённые.
— Милорд, — негромко позвал Хейл.
Элориан обернулся. Камердинер стоял у дерева, чуть склонив голову. Он не спрашивал разрешения — просто наблюдал, давая понять: он здесь, рядом, как всегда.
— Хейл… — Элориан выпрямился. Помолчал. — Не называй меня так.
— Простите?
— «Милорд». Не нужно. Я знаю, так было в прошлой жизни, когда родители были живы. Но сейчас… это не звучит правильно.
Он чуть опустил глаза, будто стеснялся собственных слов.
— Мы в лесу. Без дома, без титулов. Остались только мы. И если ты называешь меня «милорд», это как будто… я всё ещё там. В прошлом. В том, чего уже нет.
Хейл смотрел внимательно. Без возражений. Без снисхождения. Просто слушал — по-настоящему.
— А кто ты теперь? — спокойно спросил он.
— Элориан, — ответил тот просто. — Всего лишь. Но я хочу, чтобы это имя звучало от тебя. Потому что ты — не слуга. Ты… ближе. Нам осталась только семья. Такая, какая есть.
Хейл кивнул. Медленно, но твёрдо. Его лицо оставалось спокойным, но в голосе появилась другая нотка — чуть мягче.
— Хорошо, Элориан, — сказал Хейл, впервые выговаривая это как родное. — С этого дня я — не просто твой камердинер. А ты — не просто мой милорд. Мы…
Он махнул рукой.
— …мы теперь семья. В том виде, в каком смогли её сберечь.
— Я очень благодарен тебе, Хейл.
День был тёплый, в лесу распустились колокольчики, и даже воздух казался чуть мягче, чем обычно. Айлин сплела венок и надела его — «на удачу в пути». Элориан вымыл руки до локтей, словно готовился к экзамену. Хейл стоял, прислонившись к дереву, чуть побледневший, но упрямо собранный.