— Идти пора, — сказал Элориан, глядя в узкую тропу, по которой уже просачивался свет. — Мы не можем вечно прятаться. Нужно стать… заметными. Правильно заметными.
Хейл хмыкнул.
— Никогда бы не подумал, что услышу от тебя фразу «надо пойти в банк».
— А что? — Элориан пожал плечами. — Если мы всерьёз хотим жить дальше — придётся собрать бумаги, восстановить хотя бы часть прав. Я — наследник. Единственный сын. И если что-то от отца осталось, я хочу знать. Ради того, чтобы никто не смог отнять у нас имя.
Он замолчал. Потом добавил:
— А ещё… если вдруг мы исчезнем, кто-то должен знать, что мы были. Что мы живём. Что Мельтри — это не только пожар.
Айлин кивнула.
— Там можно будет отправить письмо? Вдруг… вдруг кто-то уцелел?
— Мы это узнаем, — тихо сказал Хейл. — Но сначала — документы. Имя. Подпись. Потом уже письма и поиски.
Элориан посмотрел на руки. Ни печати, ни герба. Только кожа, немного обгоревшая, и тёплые ладони.
— Мне не нужен герб, чтобы знать, кто я. Но если банк потребует — пусть. Пусть будет простой значок. Главное, чтобы он был моим.
— Ты удивительно правильно рассуждаешь для человека, который недавно ел яйца с листьев, — заметил Хейл.
— Я теперь взрослый.
Айлин подошла ближе и взяла его за руку.
— Только не переставай быть добрым. Даже если станешь взрослым. Ладно?
— Обещаю, — сказал он и улыбнулся.
Три тени двинулись по тропе, с мешком за плечами, с чайником в корзинке и с решимостью идти туда, где их могут узнать — и не отвергнуть.
Не потому что боялись — страх давно отступил, оставив после себя пустоту. Они просто не могли иначе. Айлин, несмотря на лёгкость, уставала быстро. Шла молча, сжимая руку Элориана, а в другой держала венок из лесных трав. Она уже не жаловалась, но каждый её шаг будто отдавался эхом в груди брата.
Хейл шагал последним. Без звона, без лишних слов. Его лицо было собранным, но бледным, как выстиранное полотно. Правая рука — всё ещё прижата к боку, где под бинтами тлела боль. Он не отставал. Но и не спешил. Просто шёл — как те, кто выжил не благодаря силе, а упрямству.
Элориан вёл. Он не спрашивал, не оглядывался лишний раз — просто замедлялся каждый раз, когда Айлин спотыкалась, или когда шаги Хейла становились чуть тише. Он слушал лес. Идущие по лесу знают: деревья говорят — не словами, не шорохами, а тем, как ложится свет, где мягче мох, где птицы затихают.
— Тут передохнём, — сказал он, когда увидел поваленное дерево, поросшее мягкой тиной. — Пятнадцать минут. И вода.
Айлин опустилась первой, как будто вся усталость разом сорвалась с плеч. Обняла венок и прислонилась к брату. Хейл сел тяжело. Не с жалобой — с выдохом. Элориан достал флягу, протянул обоим. Потом снова присел. И просто — молчал. Наблюдал.
Никто не говорил: «как же далеко», никто не спрашивал: «а зачем» — они знали.
Шли не к городу. Шли — к началу.
Шли, чтобы не быть больше тенями в лесу.
Чтобы стать живыми — на бумаге, в памяти, в чьих-то записях.
Чтобы имя Мельтри вернулось не в хроники трагедий, а в жизнь.
И если шаг — медленный, если рука дрожит, если усталость ломит спину — это всё равно движение. Всё равно вперёд.
Пока они медленно шли к городу.
Один раз нашли запасы белок — белки разрешили взять. Айлин нашла дуплянный улей, и Элориан достал оттуда несколько сот из лужицы янтарного, густого мёда. С разрешения леса, Элориан собирал по одному-два яйца из гнёзд. Айлин отличала чернику от волчьей, малину от колючей фальши, собирала: землянику и кисловатый клевер.
К вечеру лес становился мягче. Свет скользил по мху, как по бархату, воздух пах нагретой корой, свежей водой и чем-то терпким — возможно, это Айлин снова что-то утащила из ягодного куста без разрешения.
Они устроились в углублении между корней. Там, где даже ветер звучал тише, чем голос.
Элориан раскладывал на камне тонкие лепёшки — их не хватало, чтобы наесться досыта, но хватало, чтобы поверить: вечер пришёл, и его можно прожить. Он замесил их из толчёных орехов, мятой ягодной кашицы и пары щепоток лесной муки.
Рядом на листьях покоились птичьи яйца, запечённые в тёплом мху. Он подогревал их руками, бережно, как живые. Магия не пылала — она была, как дыхание: тёплая, прозрачная, почти невидимая.
Айлин рассортировывала ягоды, нашёптывая над каждой:
— Ты — сладкая. Ты — кислая. А ты, пожалуй, отправишься в рот прямо сейчас.
Потом хихикала и протягивала Элориану одну — самую крупную, с росой.
Хейл сидел чуть поодаль, под деревом, опершись на корень. Его лицо было уставшим, но в нём теплилось то редкое, что появляется после боли и остаётся — внимание к каждому мгновению.